EN
   Е-Транс
    Главная        Контакты     Как заказать?   Переводчикам   Новости    
*  Переводы
Письменные профессиональные


Письменные стандартные


Устные


Синхронные


Коррекция текстов


Заверение переводов
*  Специальные
 Сложные переводы


 Медицинские


 Аудио и видео


 Художественные


 Локализация ПО


 Перевод вэб-сайтов


 Технические
*  Контакты
8-(383)-328-30-50

8-(383)-328-30-70

8-(383)-292-92-15



Новосибирск


* Красный проспект, 1 (пл. Свердлова)


* Красный проспект, 200 (пл. Калинина)


* пр. Карла Маркса, 2 (пл. Маркса)
*  Клиентам
Отзывы


Сертификации


Способы оплаты


Постоянным Клиентам


Аккаунт Клиента


Объёмные скидки


Каталог РФ


Дополнительные услуги
*  Разное
О Е-Транс


Заказы по Интернету


Нерезидентам


Политика в отношении обработки персональных данных


В избранное  значок в избранном









Подробная информация о цезском языке
Цезский язык

Цезский (дидойский) язык (цезйас мец, цез мец) — язык, распространенный в Цунтинском районе Дагестана. Также язык используется в дагестанских селах: Муцаул (Хасавюртовский район), Комсомольское (Кизилюртовский район) и Выше-Таловка (Кизлярский район); группы носителей отмечены также в Грузии и Турции. Общее число носителей — 12 467 человек (по данным всероссийской переписи населения 2010 года). Относится к цезским языкам (причём раньше остальные цезские рассматривались как его диалекты), входящим в состав аваро-андо-цезской ветви нахско-дагестанской языковой семьи.

Как и остальные цезские, язык бесписьменный, преимущественно бытового общения. В качестве литературных используются русский и аварский.

В цезском языке выделяются собственно цезский и сагадинский диалекты.

Внутри собственно цезского диалекта выделяются кидеринский, асахский, шаитлинский и шапихский поддиалекты, также особо рассматриваются цезско-турецкий и эльбокский.

С 1993 года идёт внедрение алфавита на кириллической основе. Алфавит был предложен М. Е. Алексеевым:

А а Ā ā Б б В в Г г Гъ гъ Гь гь Д д Е е Ё ё Ж ж

З з И и Й й К к Къ къ Кь кь КӀ кӀ Л л Лъ лъ ЛӀ лӀ М м

Н н О о П п ПӀ пӀ Р р С с Т т ТӀ тӀ У у Ф ф Х х

Хъ хъ ХӀ хӀ Ц ц ЦӀ цӀ Ч ч ЧӀ чӀ Ш ш Э э Ю ю Я я '

До настоящего времени, за исключением некоторых обобщающих работ, не была описана система основных и пространственных падежей дидойского языка. В реферируемой работе подробному исследованию подвергаются как основные, так и локативные падежи: описаны морфологические особенности и синтаксические функции основных падежей: именительного, эргативного, родительного 1, родительного 2, дательного и творительного (инструментального) падежей; значительное место в работе отведено образованию, описанию структуры и функций эргативного падежа.

Большой интерес представляет наличие в дидойском языке, как и в его диалектных единицах, двух форм родительного падежа, которые впервые проанализированы с точки зрения их значений и синтаксических функций. Описываются также разнообразные определительные отношения, выражаемые этими двумя формами родительного падежа. Существенное внимание уделено в работе различным значениям, образованию и функциям дательного и творительного (инструментального) падежей.

В данной работе дается подробное описание пространственных и непространственных употреблений граммем местных падежей: эссива (покоя), аллатива (направления), аблатива (удаления), верзатива (приближения), - а также способов локализаций: ИН, ИНТЕР, СУПЕР, СУБ, АД, АПУД, КОНТ. Определено их количество, описаны морфологические, семантические и синтаксические особенности. Кроме того, здесь получили достаточно подробную научную разработку вопросы как синхронической, так и диахронической интерпретации исследуемой падежной системы. Значительный интерес представляют полученные наблюдения об усилении функциональных возможностей одних и постепенного затухания функций других падежей в результате совмещения их значений с другими падежами.

Степень разработанности темы. Несмотря на то, что имеется монографическое исследование грамматики дидойского (цезского) языка, категория падежа в нём до настоящего времени не была объектом специального научного исследования. В научных трудах и публикациях цезоведов затронуты лишь отдельные вопросы категории

дидойских (цезских) падежей или же соответствующий материал привлекался в сравнительно-сопоставительных исследованиях по дагестанским языкам.

Цель нашего исследования заключается в детальном и полном описании морфологической структуры, семантики и синтаксических функций основных и местных падежей. Кроме того, необходимо внести ясность в вопрос относительно количества абстрактных падежей исходя из особенностей дидойского языка. Указанные предмет и цель настоящего исследования обусловили постановку и последующее решение следующих конкретных задач:

• описать падежную систему дидойского языка, которая характеризуется вариативностью многих форм, выявить основные и пространственные формы падежей; описать падежные парадигмы разных классов слов, разграничить инвариантные и вариантные явления, выяснить место промежуточных образований и условий функционирования вариантов падежных граммем;

• охарактеризовать особенности склонения дидойского языка, определить количество типов склонения и сущность так называемых «вставочных» элементов, которые появляются между основой именительного падежа и флексиями эргативного и косвенных падежей;

• интерпретировать морфологическую и семантическую структуру основных падежей и их функции с учетом особенностей диалектных различий исследуемого языка с демонстрацией образцов склонения имён;

• раскрыть сущность падежно-локализационной формы дидойского языка, которая включает в себя показатели двух различных грамматических категорий: локализации и ориентации; выяснить, каков «метафорический потенциал» локализаций ИН, ИНТЕР, СУБ, СУПЕР, АД, АПУД, КОНТ, т. е. какие непространственные употребления характерны для них в дидойском языке;

• показать, как происходит смещение функций как абстрактных, так и пространственных падежей; рассмотреть в диахронном плане, как показатели одних локализаций выражают значения других и как происходит постепенное замещение функций одних падежно-локализационных форм другими.

Методы исследования определены спецификой предмета исследования и поставленными задачами. Материалы исследуемого языка

и его диалектов рассматриваются в собственно описательном и сопоставительном планах. Этому подчинены такие общелингвистические методы и приемы, как анализ и синтез, дедукция и индукция, классификация, сравнение и сопоставление, описание и обобщение.

На защиту выносятся следующие основные положения:

1. Падежная система дидойского языка характеризуется вариативностью многих форм. Выявление основных и релевантных форм, определение парадигмы разных классов слов и форм слов, разграничение инвариантных и вариантных явлений, выяснение места промежуточных образований и условий проявления и функционирования падежной формы и ее вариантов важно с точки зрения полного описания деклинационной системы данного языка.

2. Дидойский язык располагает основными падежами (именительный, эргативный, родительный 1, родительный 2, дательный и творительный (инструментальный), большим количеством падежных форм, особенно локативных, которые имеют пространственные и непространственные употребления граммем: эссива (покоя), аллатива (направления), аблатива (удаления), верзатива (приближения), - а также способов локализаций: ИН, ИНТЕР, СУПЕР, СУБ, АД, АПУД КОНТ.

3. В характеристике основных особенностей склонения дидойского языка большое значение имеет определение типов склонения и сущности так называемых «вставочных» элементов, которые появляются между основой именительного падежа и флексиями эргативного и других косвенных падежей.

4. Определение морфологической структуры, семантических особенностей и синтаксических функций нужно проводить с учетом диалектных различий языка.

5. Смещение функций как абстрактных, так и пространственных падежей приводит к постепенному смещению функций одних падежно-локализационных форм другими.

Научная новизна настоящего диссертационного исследования заключается в том, что в ней впервые на материале дидойского языка детально исследуется морфологические, семантические и синтаксические особенности абстрактных (основных) падежей, а также подробно рассматривается система значений показателей локализации в совокупности с падежными граммемами. Новизна работы заключается также в том, что данная работа является первой попыткой системного и целостного изучения категории падежа дидойского языка.

Материалом для данного исследования послужили в основном речевые единицы, отобранные из текстов, записанных при работе с носителями языка, различных его говоров. Наряду с этим, использовались и данные по абстрактным (основным) падежам ([Абдуллаев 1961], [Бокарев 1959], [Имнайшвили 1963], [Климов, Алексеев 1980], [Кумахов 1971], [Плунгян 2000]) и падежно-локализационным формам ([Ганенков 2005], [Тестелец 1980], [Кибрик 1970]), представленные в уже существующих грамматических описаниях. В качестве типологических параллелей к изучаемым граммемам дидойского языка была также рассмотрена семантика некоторых предлогов русского языка.

Теоретическая значимость проведенного исследования состоит в том, что в настоящей диссертационной работе рассматриваются абстрактные (основные) падежи, их морфологические, семантические и синтаксические особенности. Подробно описаны основные и периферийные значения локативных падежей, исследовано взаимодействие семантических признаков локализации и ориентации в граммемах пространственных падежей, описаны некоторые тенденции в диахронии падежной системы. Существенное значение имеет детальный анализ системы пространственных форм. Для каждого из рассматриваемых локализаций показано, какие параметры пространственной конфигурации могут влиять на выбор того или иного показателя при описании различных ситуаций. Вопреки традиционным приемам описания локализаций, показано, что в отдельных случаях физические характеристики ориентира (такие, как ориентация поверхности или структура ориентира) не оказывают влияния на выбор показателя. Все эти наблюдения значимы не только для теоретического описания дидойского языка, но и для исследования закономерностей организации и развития падежных систем дагестанских языков в целом, а также для типологии категории падежа.

Практическая ценность работы заключается в том, что материалы исследования могут быть использованы при написании грамматик, создании различного типа словарей, в ходе изучения малоисследованных и неисследованных языков, а также при разработке спецкурсов по общему и кавказскому языкознанию.

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, степень разработанности проблемы, определяется цели и задачи, раскрывается научная новизна и практическая значимость работы, определяется теоретико-методологическая база, выдвигаются положения, выносимые на защиту. Введение также содержит сведения о материале, методах и о структуре диссертационной работы. Кроме того, сюда же включены вопросы о диалектном членении и истории изучения дидойского языка.

До сих пор без внимания исследователей остаются многие вопросы как синхронного, так и диахронного анализа падежной системы. Даже определение точного количества основных и локативных падежей, не говоря уже об их морфологических, семантических и синтаксических особенностях, в описываемом языке до сих пор вызывает затруднения и нуждается в уточнении. Падежная система дидойского языка сложна тем, что здесь в сложный узел переплетаются вопросы морфологического оформления падежей, вариабельность их аффиксов, особенно в локативных падежах, взаимодействие падежей и послеложных конструкций, расширение и абстрагирование функций многих падежей, с одной стороны, сужение и конкретизация - с другой и т. д.

В параграфе «Из истории разработки системы склонения» проанализировано исследование дореволюционных лингвистов Р. Эркерта и А. Дирра, которые впервые дают незначительные сведения о системе склонения дидойского языка в виде неудовлетворительно записанных предложений. На основании этих предложений выделены окончания родительного, дательного и творительного падежей. Но эти сведения очень скудны, а подчас неточны и противоречивы.

Грузинский исследователь И.В. Мегрелидзе в своей небольшой статье «Склонение в дидойском языке» (1940) выделил шесть основных (именительный, активный, родительный I, родительный II, дательный, творительный) и четыре местных падежа. Таким образом, у И.В. Мегрелидзе количество падежей в дидойском языке доходит до 29.

Значительно продвинулось вперед изучение системы склонения дидойского языка в конце 50-х начале 60-х годов прошлого столетия. Е.А. Бокарев в своей монографии «Цезские (дидойские) языки Дагестана» (1959), в отличие от И. В. Мегрелидзе, по ряду частных вопросов систему склонения излагает несколько иначе. Он отмечает, что падежная система дидойского языка характеризуется наличием семи основных (именительный, эргативный, двух родительных, дательный, творительный и особый сравнительный) и семи серий местных падежей с четырьмя падежами в каждой серии: эссив (где?), латив (куда?), аблатив (откуда?), транслятив (через что?). Е. А. Бокарев считает, что сравнительный падеж возник из сочетания существительного с союзом -це. Кроме того, в своем труде он сформулировал функции основных падежей. Итак, в дидойском языке Е. А. Бокарев насчитывает всего 35 падежей: 7 основных и 28 локативных.

Д. С. Имнайшвили дает описание системы склонения дидойского языка в работе «Дидойский язык в сравнении с гинухским и хвар-шинским языками» (1963) и, в отличие от своих предшественников, выделяет во всех этих языках пять основных падежей: именительный, эргативный, дательный, родительный с флексией -с, инструментальный (творительный).

Современные исследователи дидойского языка Б. Комри и М. Полинская в статье «The great Daghestanian case hoax» (1998) выделяют шесть основных падежей: абсолютов, эргатив, генитив-1, генитив-2, датив и инструменталис и 56 локативных падежей или падежных форм.

В параграфе «О современных теориях падежа» проанализированы концепции А. В. де Грота, Р. Якобсона, которые, хотя и продвинули разработку проблемы падежа в общелингвистическом аспекте, но не образуют общей и непротиворечивой теории. Более того, авторы этих концепций исходят из разных посылок: системе падежей, построенной Якобсоном на отношениях «форма без функции - форма с функцией», А. В. де Грот противопоставляет систему, члены которой различают два плана функционирования - синтаксический (грамматический) и семантический (конкретный). Вслед за А. В. де Гротом синтаксические и семантические падежи выделяет Е. Курилович. Следует, однако, заметить, что два типа падежного функционирования - синтаксический и семантический - далеко не всегда отграничиваются друг от друга четкой границей. В этом отношении показательны утверждения исследователей русского языка А. А. Потебни и вслед за ним А. И. Соболевского, что не существует категории падежа как единства формы и содержания.

Другое направление в решении вопроса о категории падежа заключается, как было уже сказано, в переоценке роли формы падежа, в том, что при определении падежа за основание берется его форма без учета его содержания. Такой подход приводит, в первую очередь, к ошибкам, связанным с вопросом о частях речи. Здесь особенно большое значение приобретает решение вопроса о словообразовании.

В дидойском языке имеют место сравнительные частицы -це «столько, сколько», -рилъе (-илъе, -йилъе, -билъе) «такой, как; так, как; подобно» (последняя изменяется по классам) и др. Эти частицы не имеют самостоятельного употребления, а сочетаются с той или иной формой имени. Но тем не менее, они не являются и падежными окончаниями, формами падежей, поскольку они свободно присоединяются к любой падежной форме имени (в отличие от частицы -къав). Возьмем для примера слово к1ет1у «кошка» (к1ет1-а (ЭРГ), к1ет1у-с (РОД 1), к1ет1у-р (ДАТ) и т. п.) и частицу -це: к1ет1у-це «столько, сколько кошка/как кошка», к1ет1-а-це «столько, сколько (делает) кошка», к1ет1у-с-це «столько, сколько у кошки», к1ет1у-р-це «столько, сколько кошке» и т. д. Аналогичны сочетания имени и классных частиц -къав, -ргшъе и т. п.

Эти частицы не управляют той или иной падежной формой, в то время как послелоги характеризуются этой особенностью. Поэтому их нельзя считать и послелогами. Они являются сравнительными частицами, с помощью которых образуются, например, прилагательные (в сравнительных конструкциях).

Однако Е. А. Бокарев (и ряд других исследователей дидойского языка) сочетание имени с частицей -це считает падежной формой и включает ее в общую парадигму дидойского склонения. Другие же исследователи дидойского языка (Д. С. Имнайшвили) эти частицы вместе со словами считают наречиями или прилагательными. Поэтому в установлении количества падежей в дидойском языке, как и в некоторых других дагестанских языках, существуют большие разногласия.

В параграфе «Вопрос о количестве (составе) падежей» устанавливается количество падежей в дидойском языке исходя из его грамматического строя. При этом падеж рассматривается как единство формы и содержания.

Параграф «Характеристика основных особенностей склонения. Прямая и косвенная основы. Количество типов склонения» посвящен вопросу о типах склонения, характеристике основных особенностей склонения. Можно определенно сказать, что склонение имен и местоимений в дидойском языке в основном представлено одними и теми же падежными флексиями. Следовательно, склонение в данном языке одно. В этом отношении некоторые исключения составляют личные местоимения I и II лица и некоторые другие, где ряд падежных флексий представлен в иной форме. Хотя склонение одно, при склонении имен можно выделить разные типы в зависимости от того, выражается ли категория грамматических классов во флексиях, или каково количество основ (одна или две), выступающих при склонении имен.

Все имена дидойского языка по особенностям склонения условно можно разделить на первую и вторую группы. В первую группу входят имена существительные, которые при склонении не различают категории грамматических классов во флексиях.

Данная группа делится на две подгруппы: 1) имена, склоняющиеся по принципу одной основы; 2) имена, склоняющиеся по принципу двух основ.

Для второй группы имен характерно выражение категории грамматических классов в склонении. Таковы, например, большинство местоимений (в дидойском языке также - количественные числительные). Имена данной группы склоняются по принципу двух основ.

Различение категории грамматических классов в склонении имеется и у прилагательных, но более существенный признак, отличающий склонение прилагательных от других имен - это выражение определенности и неопределенности в склонении.

В отдельную группу следует выделить личные местоимения I и II лица, где засвидетельствованы иные падежные флексии.

В параграфе «Предварительные замечания» данной главы рассматривается история становления категории падежа. Для передачи «именительного падежа» дидойского языка отечественные лингвисты преимущественно используют термин «именительный», а зарубежные исследователи придерживаются термина «абсолютный падеж». По мнению Г.А. Климова и М. Е. Алексеева, «абсолютный падеж, за исключением своей «диффузности» (т.е. функционирования в качестве падежа субъекта и объекта в зависимости от переходности/непереходности предложения), в целом довольно близок к номинативу номинативных языков: остальные его функции в нахско-дагестанских языках находят полное соответствие в функциях номинатива языков номинативного строя».

В параграфе «Образование и функции именительного падежа» рассматривается именительный падеж единственного числа, который представлен чистой основой, а форманты -бы и -а считаются флексиями именительного падежа множественного числа. В дидойском языке, как и в остальных северокавказских языках, именительный падеж несет ряд разнообразных функций.

По своей функции и характеру синтаксической связи различаются именительный субъектный, который выражает реальный субъект (подлежащее) при непереходных глаголах, и именительный объектный, который выражает реальный объект (прямое дополнение) при переходных глаголах. Именительный субъектный управляется непереходным глаголом: Эсив кеца и-к!и-с. «Брат пошел спать». Именительный объектный управляется переходным глаголом: Уж-а оночу б-ишер-си. «Мальчик накормил курицу». Кроме того, здесь рассматриваются семантические функции имени в именительном падеже ди-дойского языка, который выступает в роли простого и составного именного сказуемого: Рож-а рожи, биз-а гъ'ул. (поел.) «Слово порождает слова, а мотыга копает камень»; Шаг1бан ц1игъорахъу йолъ. «Шахбан - кузнец».

Как и во многих других дагестанских языках, к именительному падежу мы причисляем также и звательную форму: Марият, гъоро энт1ор! «Марият, иди сюда!»

Встречается также употребление именительного падежа в роли определения (ыискин жек1у «бедный (бедняк) человек»), в повторах (удвоенных словах) с противоположным значением (х1он-их1у «гора-река»).

В параграфе «Образование и функции эргативного падежа» рассматриваются проблемы сущности эргативного падежа ди-дойского языка, в т.ч. его образование, оформление, функции, природа т.н. совмещающего эргатива, связи эргатива с другими падежами, а также место эргативного падежа в системе склонения дидойского языка.

В дидойском языке, как и в других языках эргативного строя, эргатив является падежом субъекта при переходных глаголах, т.е. его основной функцией является обозначение субъекта. Иными словами, эргативный строй предложения характеризуется особым выражением действия в его направленности на предмет. Эргатив в нём вступает в оппозицию с именительным падежом: Гъ'утк-а ди татаник1-си «Дом меня пригрел», Гъ 'утк-а телъ ди татанилъ-си. «Я дома грелся». Как мы видим, в дидойском языке формально эргативный падеж может совпадать с ИН-ЭССИВом, в отличие от других дагестанских языков, где эргатив совмещается с творительным падежом.

Эргативный падеж выполняет также ряд других функций: инструментальную, времени, в течение которого происходит действие: Хирих-й-а хъаца р-еч1-хо. «Пила пилит дрова». Словоформа в эрга-тиве, помимо инструментального, носит дополнительные значения: способности - хирих-й-а (пила острая и поэтому она способна пи-

лить); времени, в течение которого происходит действие, - бец-а «в течение месяца», ат!он-а «в течение лета»; причины - кь'им-а жа ижи-огъ-хо «его беспокоит голова (от боли)». Здесь же приводятся звуковые структуры показателя эргативного падежа: -V, -УС, -СУ, а во мн. ч.-УСУ-, которые функционируют с разной частотой. Редко встречается структура -СУСУ.

В параграфе «Образование и функции родительных 1 и 2 падежей» сначала обсуждаются трактовки этих падежей в литературе. Впервые на наличие в дидойском языке родительных 1 и 2 падежей указал И. В. Мегрелидзе. Родительный 1 имеет в единственном числе чистый формант -с, родительный 2 имеет самостоятельный формант -з, а множественное число образуется, как и у других косвенных падежей, присоединением к последнему «показателя-вставки» множественного числа -за-.

В главе также рассматриваются семантические функции родительных падежей. Известно, что понятие семантической функции в современную лингвистику было введено Ч. Филлимором, использовавшим первоначально понятие «глубинный падеж». Как это понимается в диссертации, покажем на примере употребления в предложении местоимений и имени в родительных 1 и 2 падежах в дидойском (цезском) языке: Шсан-а нелъа-с-РОД1 (нелъа-з-РОД2) бурти цал1и-н «Гасан бросил ее-РОД1 (на нее-РОД2) мяч». В предложении с местоимением в РОД1 речь идёт о том, что Гасан бросил её (принадлежащий ей) мяч (на кого-то), т. е. местоимение нелъа-с РОД1 в данном случае выступает в роли бенефактива (участник, интересы которого непосредственно затрагивает ситуация, или участник, который должен воспользоваться конечным результатом ситуации). А в РОД2 - в случае Гасан бросил мяч на неё (именно на неё) - нелъа-з [РОД2] исключительно выполняет роль адресата ситуации (участник, которому агенс [Гасан] направляет информацию, желая, чтобы он её воспринял).

Разнообразны определительные отношения, оформляемые родительными 1 и 2 падежами в дидойском языке, которые можно представить следующим образом: отношение принадлежности: бабив-с к1ук1 'шапка отца'; отношение «часть-целое» (неотчуждаемая принадлежность) зей-с лиду 'медвежья лапа'); отношение «предмет-материал»: ачит1-йо-с гъун 'сосновое дерево'; отношение «предмет-качество»: энив-с риглъи 'доброта матери'; отношение меры, количества: нуцо-с т1акан 'стакан меда' и т.д.

Заметно отличается генитив дидойского языка от родительного падежа языков номинативного строя в части передачи субъектно-объектных отношений. Генитив дидойского языка в объектной функции выступает довольно редко: сочетания типа рус. стирка белья, чтение газеты и др. с приименным генитивом здесь практически невозможны, как и в глагольных сочетаниях (стирать белье, читать газету) в них выступает абсолютов: рил1урил1ини 'пахание поля' и др.

В параграфе «Образование и функции дательного падежа» отмечается, что в дидойском языке флексией дательного падежа ед.ч. является -р. В формах множественного числа между флексией плюралиса и падежным суффиксом наращивается элемент -за-: мама-лай-р 'петуху' - мамалай-за-р 'петухам'. Основной функцией дательного падежа является, как и в других дагестанских языках, выражение косвенного объекта, а также субъекта при глаголах внешнего восприятия. Например, бабийа жа-р т1ек тел1си 'отец дал сыну книгу'; кид-бе-р энив йукайн 'дочь увидела мать'.

Дательному падежу в собственно дидойском языке присущи следующие значения: объектно-адресатное (при глаголах типа «давать»), например, бабийа да-р аку нел1си 'отец мне лопату дал'; адресатное -датив обозначает лицо, для которого (в пользу которого) совершается действие, например, бабийа кидбе-р гед йисси 'отец для дочери платье купил'; целевое - лГебсаай цезйа эл!но-р х1адурлъиройхоси 'ежегодно дидойцы к зиме готовятся' и т.д.

Параграф «Образование и функции творительного падежа» посвящен описанию творительного (инструментального) падежа, который образуется при помощи форматива -д в ед. ч. и -за-д во мн. ч. и имеет значение орудия действия. Творительный падеж могут иметь имена, обозначающие чаще всего неразумные живые существа и предметы. Например: неса х!обо-д ац й-агъ 'и-с «он ногой открыл дверь», уж-а ис-ва-дрил1ур-ш!и-с «юноша волами пашню вспахал».

С конца 70-х годов семантика пространственных показателей является одним из наиболее привлекательных объектов изучения в лингвистике.

В отличие от «абстрактных» падежей, которые образуются присоединением к основе падежного аффикса, пространственные формы имени включают в себя показатели двух различных грамматических категорий: локализации и ориентации. Вместо предлогов употребляются послелоги, которые выполняют морфосинтаксическую функцию, соответствующую предлогу, но в отличие от последнего находятся в постпозиции и нередко не обладают свойством раздельно-оформленности. Разные исследователи называют их по-разному: по-слеложными, местными или локативными падежами.

В дидойском языке, как и других нахско-дагестанских языках, выделяются локализация внутри пустотелого и непустотелого, сплошного предмета, на горизонтальной и вертикальной поверхности, около, рядом и, наконец, под ориентиром, которые мы будем обозначать условными ярлыками на латинской основе. По материалам изучаемого языка можно вывести следующий инвентарь пространственных значений падежной системы: ИН 'пространство внутри пустотелого ориентира', ИНТЕР 'пространство внутри непустотелого и между 2 ориентирами', СУПЕР 'пространство на/над горизонтальным ориентиром', СУБ 'пространство под ориентиром', АД 'пространство рядом с ориентиром', АПУД 'пространство около, без контакта с ориентиром', КОНТ 'пространство на/над вертикальным ориентиром'. А граммемы этой категории называются эссив (покой), ал-латив (направление), аблатив (удаление), верзатив (приближение).

Понятие локализации и система ярлыков для их обозначения в дагестанских языках были введены А. Е. Кибриком как развитие и продолжение финно-угорской традиции. Впервые они были применены при описании арчинского языка [Кибрик 1977]. Примеры семантических ярлыков, используемых при описании пространственных значений, см. также в [Тестелец 1980; Плунгян 2002а].

В принятой в лингвистике традиции пространство между (среди) ориентирами обозначают ярлыком ИНТЕР. Однако в нашем случае, помимо этого, показатель -ль имеет дополнительное пространственное значение 'внутри непустотелого объекта', которое в лингвистической традиции обозначают ярлыком КОНТ. Как мы видим, внешне они совпадают и близки по значению, поэтому с целью внесения ясности за такой «обобщенной» локализацией мы решили сохранить ярлык ИНТЕР.

Особенности формального устройства падежных систем в нахско-дагестанских языках рассматриваются в работах [Бокарев 19486; Кибрик 1970; Кибрик 2003; Мельчук 1998].

В параграфе «Серия падежей местонахождения или покоя (ЭССИВ)» данной главы рассматривается образование, значения и функции следующих падежно-локализационных форм:

ИН-ЭССИВ неотдаленный (непериферический) на -а, -а указывает на нахождение объекта внутри пустотелого ориентира - л1ох1-а «в кастрюле», на поверхности предмета - гьун-а «на дороге». Имя с послелогами -а, -а, выражает также нелокативное значение времени, периода в понятиях, выражающих лексическое значение времени бец-а «в течение месяца» и в идиоматических выражениях лъар-а б-ис-а «болеть (сильно) о животе» (букв, живот взять).

ИН-ЭССИВ отдаленный (периферический) на -аз, -Из выражает пространство, через которое, [Нев-аз «через (село) Мокок (самоназвание Нево)»], и по которому, [гог-аз «по полю, через поле»], движется ориентир. В нелокативном значении данная форма падежа употребляется во фразеологизмах, где говорящий выражает собеседнику или другому лицу свое чувство раздражения: к1иц-аз иза «надоедать» (букв, «выйти из зуба»).

ИНТЕР-ЭССИВ неотдаленный (непериферический) на -ль показывает на нахождение объекта внутри сплошного ориентира, т.е. объект находится в массе ориентира лъа-лъ «в воде», объект находится в жесткой связи с ориентиром къ'ир-йо-лъ «в доске», симметричность относительно локализуемого объекта и ориентира, иначе говоря 'X находится в полном контакте с У-ком' или ситуативно равнозначно выражению 'У находится в полном контакте с Х-ом', например, в жидких веществах - гъ'ай-лъ нуци «мед в молоке», сыпучих веществах - чакар-йо-лъ гегму «мука в сахаре» и т.п.

ИНТЕР-ЭССИВ отдаленный (периферический) на -ль-аз выражает значение прохождения объекта между дискретными ориентирами -гъуно-за-лъсЬ «между деревьями», через сплошной ориентир - цихъ-лъаз «через лес», а также сквозь сплошной ориентир - хъидо-лъаз «сквозь стену».

СУПЕР-ЭССИВ неотдаленный (непериферический) на -къ(о) указывает на нахождение, пребывание объекта на поверхности ориентира: гога-къ «на поляне», шуб-кьо «на дерне». В ситуационном употреблении локализация СУПЕР выражает значение «на верхней поверхности/части Х-а». Допускается также употребление в речи наречия къири «наверху/над» для конкретизации ситуаций нахождения объекта над ориентиром, например, гъуно-къ къири «над деревом». В непространственном значении локализация СУПЕР употребляется при описании нахождения в некотором состоянии (рок1угъвей-мо-къ «в состоянии веселья»), при выражении, несогласия с чем-, кем-либо: ужи-кь рази охъа «согласиться с сыном».

СУПЕР-ЭССИВ отдаленный (периферический) на -къ-аз выражает движение через (транслятив) поверхность: гиримо-къаз «через жердь». При непространственных употреблениях данный падеж используется для выражения значения повода: ради (с помощью) чего (кого) совершилось действие (дов-кьаз «ради тебя»), а также указывает на значение причины (роч1о-кьаз «из-за холода»).

СУБ-ЭССИВ неотдаленный (непериферический) на -л1 обозначает нахождение, пребывание объекта под ориентиром: къ 'ури-л1 «под стулом». Нередко локализация СУБ с послелогом -л/ в пространственном значении употребляется в ситуации, когда ориентир подвергается воздействию ударом (ах1йа-л1 «пощечина» (букв, «под ухом»)), при нахождении, пребывании объекта внутри ориентира (ре-чу-л1 «в хлеве») и над ориентиром (мада-л1 «на пороге»), В непространственном значении СУБ-ЭССИВ связан с описанием ситуаций, связанных денежно-торговыми отношениями, где в качестве ориентира выступают деньги или товар, который подлежит обмену: гъ 'урушйо-л1 «за деньги» (букв, «под деньгами»).

СУБ-ЭССИВ отдаленный (периферический) на -л1-аз выражает прохождение объекта из-под ориентира, например, гъ'ула-лЬаз «из-под камня».

АПУД-ЭССИВ неотдаленный (непериферический) на -х (о) используется для кодирования ситуации 'местонахождение объекта около, возле, вблизи ориентира' (гъ'утко-х «около дома»), в контекстах, описывающих ситуацию, при которой объект завернут в ориентир (х1ошо-х «в шкуру»).

АПУД-ЭССИВ отдаленный (периферический) на -х-аз показывает местонахождение объекта за близлежащим ориентиром (впереди, сзади, сбоку) от говорящего, например, ч1ими-х-аз «за углом».

АД-ЭССИВ неотдаленный (непериферический) на -де по своему значению близок к АПУД-ЭССИВу. Однако они различаются тем, что послелог -де указывает на то, что объект находится в непосредственной близости чаще всего от одушевленных существ, в отличие от по-

слелога -х(о), который указывает на то, что объект находится где-то рядом (но не близко), и употребляется в основном при именах, обозначающих неодушевленные существа: жек1у-дв «рядом с человеком».

АД-ЭССИВ отдаленный (периферический) на -д-аз указывает на местонахождение объекта на стороне (со стороны) объекта (впереди, сзади, сбоку), который находится рядом с говорящим и чаще всего используется в центральных употреблениях при именах, обозначающих живые существа (бабив-дйз «со стороны отца»).

КОНТ-ЭССИВ неотдаленный (неперйферический) на -хъ (о) при центральных употреблениях практически во всех ситуациях показывает нахождение объекта на вертикальной поверхности ориентира и удержание в равновесии благодаря контакту (гуз-хъо «на скале», хъидо-хъ «на стене»). Локализация КОНТ употребляется также при легком соприкосновении и сильном ударе объекта об ориентир при глаголах 'трогать', 'зацепить', 'прикасаться', 'ударить' и в ситуациях имущественной временной принадлежности (неполного обладания) предмета лицу.

КОНТ-ЭССИВ отдаленный (периферический) на -хъ-аз показывает движение (переход) объекта через определенную сторону ориентира (гуз-хъаз «через скалу»). КОНТ-ЭССИВ употребляется также в непространственной функции для выражения значения определенности при выражении различных «микроролей», как, например, «источник воздействия» дов-хъаз «от тебя» и др.

В параграфе «Серия направительных падежей (АЛЛА-ТИВ)» подвергается анализу образование, значения и функции следующих падежно-локализационных форм:

ИН-АЛЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -ар, -ар указывает на направление движения объекта во внутрь пустотелого ориентира (гонд-ар «в яму») и на поверхность ориентира типа «двор», «площадь», «дорога» и др. Данные употребления указывают еще на то, что объект достигает ориентира (гъун-ар «до дороги»);

ИН-АЛЛАТИВ отдаленный (периферический) на (-аз-)-аз-ар указывает на направление движения объекта через определенные препятствия во внутрь пустотелого предмета (гъ 'утк-аз-ар «в направлении дома»), а также на поверхность ориентира, к которому направлен или приближается другой предмет или лицо (ш1-аз-ар «в сторону реки»);

ИНТЕР-АЛЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -лъ-ер указывает на направление движения объекта во внутрь сплошного ориентира (лъа-лъер «в воду»), в сторону нерасчлененных совокупных ориентиров типа «дрова», «стадо», «село» (цихъ-лъер «в направлении леса»);

ИНТЕР-АЛЛАТИВ отдаленный (периферический) на -лъ-аз-ар обозначает направление движения объекта через, сквозь непустотелый, сплошной ориентир (хъидо-лъазар «сквозь стену») и прохождение объекта в сторону определенного ориентира, обозначающего не-расчлененную совокупность предметов типа «лес», «селение», «стадо» (г1ал1о-лъазар «в направлении села»);

СУПЕР-АЛЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -кьо-р указывает на направление движения объекта на поверхность ориентира. При этом показателем данной локализации -кьор оформляются как ориентир, в направлении которого движется или падает объект (к1онч1а-кьор «на ногу»), так и объект, который движется по направлению к ориентиру или падает на него (гуг-йо-къор «на спину»);

СУПЕР-АЛЛАТИВ отдаленный (периферический) на -къ-аз-ар обозначает направление движения объекта в сторону определенного ориентира через поверхность чего-либо или некоторые препятствия (г1ал1о-кьазар «в направлении выше села»);

СУБ-АЛЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -л1е-р оформляет направление движения объекта под ориентир (машина-л1ер «под машину»). В нелокативном значении данная форма локализации играет такую «микророль», как «предмет приобретения» при глаголах 'дать под X', 'взять под X', например, гед-мо-л1ер тел1си «отдал (на покупку) рубашки»;

СУБ-АЛЛАТИВ отдаленный (периферический) на -л1-аз-а-р выражает направление движения объекта под определенный ориентир через некоторые (абстрактные) препятствия или преграды и употребляется чаще всего в пространственной функции, например, л!а-л1азар «в направлении под мост»;

АД-АЛЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -де-р-.указывает на приближение объекта по направлению к ориентиру с выражением конечного результата. В роли ориентира в подобных контекстах выступают одушевленные существа (человек, животное), например, ав-дер «к мыши». В непространственной функции этот па-

деж может выступать и в случае сопроводительного значения, которое принимают неодушевленные субстантивы (из-дер «с сыром»), целевое значение (ак-дер «за лопатой»);

АД-АЛЛАТИВ отдаленный (периферический) на -д-аз-а-р указывает на приближение объекта по направлению к определенному ориентиру, например, зий-дазар «по направлению к корове»;

КОНТ-АЛЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -хъо-р чаще всего указывает на направление объекта в сторону боковой вертикальной или наклонной поверхности ориентира: гвана-хъор «в мишень». Одно из наиболее распространенных употреблений данного падежа в непространственном значении - это оформление адресата при глаголах речи (неси-хъор эл1а «сказать ему»);

КОНТ-АЛЛАТИВ отдаленный (периферический) на -хъ-аз-а-р используется лишь при центральных употреблениях для указания направления движения объекта в сторону поверхности определенной части объекта, например, м 'али-хъазар «в направлении за холмиком».

В параграфе «Серия падежей удаления (АБЛАТИВ)» рассматривается образование, значения и функции следующих падежно-локализационных форм:

ИН-АБЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -ай указывает при основном своем значении на удаление объекта, который находится чаще всего внутри пустотелого (имх-_ай «из пещеры») и в отдельных случаях - на поверхности ориентиров (гъун-ай «с дороги»);

ИН-АБЛАТИВ отдаленный (периферический) на -аз-ай используется при центральных употреблениях в значении удаления объекта, находящегося внутри определенного пустотелого ориентира (собор-азай «из амбара (определенного)») или на его поверхности (гог-азай «с поля»);

ИНТЕР-АБЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -лъ-ай употребляется в основном для описания удаления объекта изнутри сплошного (лъа-лъай «из воды») и однородных совокупных ориентиров (г1ал1о-лъай «из села»). Другим частым употреблением данной локализации в непространственной функции является «микророль», которую можно назвать нарратив - объект сообщения, суждения, рассказа и т. д. (дов-лъай «про тебя»), источника и результата (мей-лъай «из березы»;

ИНТЕР-АБЛАТИВ отдаленный (периферический) на -лъ-аз-ай употребляется для описания удаления объекта из среды определенного сплошного и совокупных однородных ориентиров: гихъ-лъазай «из леса»;

СУПЕР-АБЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -кь-ай указывает на удаление, отдаление объекта, находящегося в контакте или без контакта традиционно на/над горизонтальной поверхностью ориентира (къу-къай «с крыши»). В непространственной функции данная падежно-локализационная форма используется также в идиоматических выражениях, где объект выражает абстрактное значение удаления от ориентира: рекъи-къай бок1лъа «стать самостоятельным» букв. уйти с руки);

СУПЕР-АБЛАТИВ отдаленный (периферический) на -къ-аз-ай указывает на удаление, отдаление объекта через поверхность определенного ориентира, т. е. выражает транслятивное значение: х1он-къазай «через гору»;

СУБ-АБЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -л1-ай употребляется в основном своем значении для обозначения удаления, отдаления объекта из-под ориентира, который может находиться в плотном контакте (лежит) или без контакта с поверхностью: т1екмо-л1ай «из-под книги», къ'ури-л1ай «из-под скамейки». В нелокативной функции используется для обозначения значения причины: дов-лШй «из-за тебя»;

СУБ-АБЛАТИВ отдаленный (периферический) на -л1-аз-ай указывает на удаление, отдаление объекта из-под определенного ориентира, который может находиться в плотном контакте (лежит) или без контакта с поверхностью: къ'ир-йо-лШзай «из-под доски/пола»;

АПУД-АБЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -х-ай указывает на удаление (отдаление) объекта, находящегося около ориентира. В качестве ориентира в данных контекстах нередко могут выступать неодушевленные существа (гъуно-хай «от дерева»). Кроме того, эта форма употребляется в непространственном значении: лГеба-хай «ежегодно», беци-хай «ежемесячно»;

АПУД-АБЛАТИВ отдаленный (периферический) на -х-аз-ай показывает значение удаления/отдаления объекта, находящегося около определенного ориентира или через него: гъ'ула-хазай «со стороны камня»;

АД-АБЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -д-ай используется для обозначения удаления/отдаления объекта, находящегося рядом с ориентиром. В качестве ориентира чаще всего здесь выступают одушевленные существа: неси-дай «от него»;

АД-АБЛАТИВ отдаленный (периферический) на -д-аз-ай указывает на удаление/отдаление объекта от определенного ориентира или через него: мадугъап-дазай «от соседа»;

КОНТ-АБЛАТИВ неотдаленный (непериферический) на -хъ-ай указывает: 1) на удаление/отдаление объекта от поверхности вертикального ориентира (им-йо-хъай «от столба»); 2) на утрату, приобретение и т.д. объекта, принадлежащего ориентиру. В качестве объекта выступает предмет, а в качестве ориентира его обладатель (жек1у-хъай «у человека»). Употребление в непространственной функции данной формы падежа связано со значением источника информации или какого-нибудь действия {кндбе-хъай техъа «слышать от девушки»), последовательностью предметов (к1егп1у-хъай ав «после кота -мышь»), перечислением чисел (лъерахъай илъно «после пяти -шесть»);

КОНТ-АБЛАТИВ отдаленный (периферический) на -хъ-аз-ай указывает на удаление/отдаление объекта от поверхности определенного вертикального ориентира или через него: х1он-хъазай «с горы».

В параграфе «Серия падежей приближения (ВЕРЗАТИВ)» рассматривается образование, значения и функции следующих па-дежно-локализационных форм:

ИН-ВЕРЗАТИВ неотдаленный (непериферический) на -агъор, -угъор используется при центральных употреблениях для выражения значения приближения объекта во внутрь определенного пустотелого ориентира (чант-агъор «ближе к карману»), на поверхность (гог-агъор «ближе к площади») и в среду совокупных ориентиров (цихъ-агъор «ближе к лесу»);

ИН-ВЕРЗАТИВ отдаленный (периферический) на -аз-а указывает на приближение к объекту через пустотелый ориентир( машу-м-аза «приближение через трубу»), а также через его сплошную горизонтальную поверхность (гог-аза «приближение через поле») и совокупные ориентиры (г1сш1-аза «приближение через село»);

ИНТЕР-ВЕРЗАТИВ неотдаленный (непериферический) на -лъ-хор употребляется для обозначения приближения объекта к сплош-

ному (непустотелому) ориентиру (рилъи-лъхор «в масло»), а также к ориентиру, который представляет собой совокупность предметов (би-хи-лъхор «в траву»);

ИНТЕР-ВЕРЗАТИВ отдаленный (периферический) на -лъ-аз-а указывает на приближение объекта через (сквозь) сплошной ориентир (хъидо-лъаза «через стену»), а также через совокупные ориентиры (махъи-лъаза «через ячменное (поле)»);

СУПЕР-ВЕРЗАТИВ неотдаленный (непериферический) на -кь-агъор, -къ-ар при основном своем значении указывает на приближения объекта к поверхности ориентира. Первый суффикс -къагъор вносит в падежную форму значение определенности, в отличие от суффикса -кьар, и они могут быть заменены друг другом (лаги-къагъор «к телу»);

СУПЕР-ВЕРЗАТИВ отдаленный (периферический) на -къ-аз-а показывает на приближение объекта через поверхность ориентира (л1а-кьаза «через мост»), В непространственной функции данная форма может выражать значение причины, например, роч1о-кьаза «из-за холода»;

СУБ-ВЕРЗАТИВ неотдаленный (непериферический) на -л1-хор указывает в основном своем значении на приближение объекта под ориентир, например, гъуно-л1хор «к дереву»;

СУБ-ВЕРЗАТИВ отдаленный (периферический) на -л1-аз-а в основном своем значении используется в ситуациях, когда объект приближается из-под ориентира: иси-л1аза «из-под снега»;

АПУД-ВЕРЗАТИВ неотдаленный (непериферический) на -ха-гъор, -х-ар указывает на приближение объекта чаще всего к неодушевленному ориентиру 0цалу-хагъор «к кремню»). Заметим также, что эти суффиксы являются синонимичными, и они могут заменить друг друга, однако здесь можно подчеркнуть, что формант -хагъор вносит в падеж значение определенности, в отличие от -хар;

АПУД-ВЕРЗАТИВ отдаленный (периферический) на -х-аз-а употребляется в основном своем значении при приближении объекта с близкого расстояния от ориентира, например, агъ'у-хаза «через мельницу»;

АД-ВЕРЗАТИВ неотдаленный (непериферический) на -д-агьор, -д-ар указывает на приближение объекта к одушевленному ориентиру. Единственное, в чём они разнятся, это то, что суффикс -дагъор

выражает значение определенности, в отличие от суффикса -дар, и они могут заменить друг друга (энив-дйгъор(-дар) «к матери»);

АД-ВЕРЗАТИВ отдаленный (периферический) на -д-аз-а используется для выражения значения приближения объекта через ориентир Снеси-даза «через него»);

КОНТ-ВЕРЗАТИВ неотдаленный (непериферический) на -хъ-агъор, -хъ-ар указывает на приближение объекта к поверхности {м'али-хъагъор(-хъар) «к холму»), а также к собственно вертикально расположенному ориентиру (имйохъагъор(-хъар) «к столбу»). Показатель -хъагъор, в отличие от -хъар, как об этом говорилось и выше, выражает значение определенности;

КОНТ-ВЕРЗАТИВ отдаленный (периферический) на -хъ-аз-а показывает на приближение объекта через поверхность вертикально расположенного ориентира (л1е-ра-хъаза «через лестницу») или независимо от его местоположения (шора-хъаза -«через выступ»).

Объектом исследования является падежная система дидойского (цезского) языка, которая четко делится на основные (грамматические) и пространственные (локативные) падежи. Исследование основных и локативных падежей цезского языка имеет большое значение для изучения системы склонения как в близкородственных аваро-андо-дидойских языках, так и в дагестанских языках в целом.

Предмет исследования - морфологическая структура и синтаксические функции основных и местных падежей цезского языка.

Актуальность диссертации заключается в том, что до настоящего времени, за исключением некоторых обобщающих работ, не была описана система основных и пространственных падежей дидойского языка. В реферируемой работе подвергаются подробному исследованию как основные, так и локативные падежи. Подробно описаны морфологические особенности и синтаксические функции основных падежей: именительного, эргативного, родительного 1, родительного 2, дательного и творительного (инструментального) падежей. Значительное место в работе отведено образованию, описанию структуры и функций эргативного падежа.

Большой интерес представляет наличие в дидойском языке, как и в его диалектных единицах, двух форм родительного падежа, которые впервые проанализированы с точки зрения их значений и синтаксических функций, позволяющих их различить не только внешне. Описываются также разнообразные определительные отношения, выражаемые родительными падежами. Существенное внимание уделено в работе различным значениям, образованию и функциям дательного и творительного (инструментального) падежей.

В данной работе дается подробное описание пространственных и непространственных употреблений граммем местных падежей: эссива (покоя), аллатива (направления), аблатива (удаления), верзатива (приближения), - а также следующих способов локализаций: ИН, ИНТЕР, СУПЕР, СУБ, АД, АПУД, КОНТ, определено их количество, описаны морфологические, семантические и синтаксические особенности. Кроме того, здесь получили достаточно подробную научную разработку вопросы как синхронической, так и диахронической интерпретации исследуемой падежной системы. Значительный интерес представляют полученные наблюдения об усилении функциональных возможностей одних и постепенного затухания функций других падежей в результате совмещения их значений с другими падежами. Решение этих проблем позволит определить современное состояние изучения категории падежа дидойского (цезского) языка, исследование которой имеет важное значение для дальнейшего изучения падежей как близкородственных, так и всех дагестанских языков. Грамматические работы такого рода послужат базой для разработки категории падежа и решения вопросов построения и упорядочения системы падежей дагестанских языков.

Цель нашего исследования заключается в детальном и полном описании морфологической структуры, семантики и синтаксических функций основных и местных падежей. Кроме того, необходимо внесение ясности в вопрос относительно количества абстрактных падежей исходя из особенностей цезского языка. Указанные предмет и цель настоящего исследования обусловили постановку и последующее решение следующих конкретных задач:

• описать падежную систему дидойского языка, характеризующуюся вариативностью многих форм, и выявить их основные и релевантные формы; определить парадигмы разных классов слов и форм слов, разграничение инвариантных и вариантных явлений, выяснение места промежуточных образований и условий проявления и функционирования падежной формы и ее вариантов;

• характеризовать основные особенности склонения дидойского языка, определить количество типов склонения и сущность так называемых «вставочных» элементов, которые появляются между основой именительного падежа и флексиями эргативного и косвенных падежей;

• определить семантику и синтаксические функции, природу, морфологическую структуру основных падежей с учетом диалектных различий рассматриваемого языка с приведением образцов склонения некоторых имен;

• раскрыть сущность, пространственные значения падежно-локализационной формы дидойского языка, которая включает в себя показатели двух различных грамматических категорий: локализации и ориентации; выяснить, каков «метафорический потенциал» локализаций ИН, ИНТЕР, СУБ, СУПЕР, АД, АПУД, КОНТ, т. е. какие непространственные употребления характерны для них в дидойском языке;

• показать, как происходит смещение функций как абстрактных, так и пространственных падежей; рассмотреть в диахронном плане, как показатели одних локализаций выражают значения других и как происходит постепенное смещение функций одних падежно-локализационных форм другими.

Научная новизна настоящего диссертационного исследования заключается в том, что в ней впервые на материале дидойского языка детально исследуются морфологические, семантические и синтаксические особенности абстрактных (основных) и местных падежей, а также подробно рассматривается система значений показателей локализации в совокупности с падежными граммемами. Новизна работы заключается также в том, что данная работа является первой попыткой системного и целостного изучения категорию падежа дидойского языка.

Материалом для данного исследования послужили в основном речевые единицы, отобранные из текстов, записанных при работе с носителями языка, различных его говоров. Наряду с этим, использовались и данные по абстрактным (основным) падежам ([Абдуллаев 1961], [Бокарев 1959], [Имнайшвили 1963], [Климов, Алексеев 1980], [Кумахов 1971], [Плунгян 2000]) и падежно-локализационным формам ([Ганенков 2005], [Тестелец 1980], [Кибрик 1970]), представленные в уже существующих грамматических описаниях. В качестве типологических параллелей к изучаемым граммемам дидойского языка была также рассмотрена семантика некоторых предлогов русского языка.

Теоретическая значимость проведенного исследования состоит в том, что в настоящей диссертационной работе рассматриваются абстрактные (основные) падежи, их морфологические, семантические и синтаксические особенности. Подробно описаны основные и периферийные значения локативных падежей одного из малоизученных языков, исследовано взаимодействие семантических признаков локализации и ориентации в граммемах пространственных падежей, исследованы некоторые тенденции в диахронии падежной системы. Существенное значение имеет детальный анализ системы пространственных форм. Для каждого из рассматриваемых локализаций показано, какие параметры пространственной конфигурации могут влиять на выбор того или иного показателя при описании различных ситуаций. Вопреки традиционным приемам описания локализаций, показано, что в отдельных случаях физические характеристики ориентира (такие, как ориентация поверхности или структура ориентира) не оказывают влияния на выбор показателя. Все эти наблюдения значимы не только для теоретического описания дидойского языка, но и для исследования закономерностей организации и развития падежных систем дагестанских языков в целом, а также для типологии категории падежа.

Практическая ценность работы заключатся в том, что материалы исследования могут быть использованы при написании грамматик, создании различного типа словарей, а также в ходе изучения малоисследованных и неисследованных языков. Результаты работы могут служить базой для сравнительного и сравнительно-исторического исследования падежной системы дидойских языков.

1. Падежная система дидойского языка характеризуется вариативностью многих форм. Выявление основных и релевантных форм, определение парадигмы разных классов слов и форм слов, разграничение инвариантных и вариантных явлений, выяснение места промежуточных образований и условий проявления и функционирования падежной формы и ее вариантов важно с точки зрения полного описания деклинационной системы данного языка.

2. Дидойский язык располагает основными падежами (именительный, эрга-тивный, родительный 1, родительный 2, дательный и творительный (инструментальный) и большим количеством падежных форм, особенно локативных, которые имеют пространственные и непространственные употребления граммем: эссива (покоя), аллатива (направления), аблатива (удаления), верзатива (приближения), -а также способов локализаций: ИН, ИНТЕР, СУПЕР, СУБ, АД, АПУД, КОНТ.

3. В характеристике основных особенностей склонения дидойского языка большое значение имеет определение типов склонения и сущности так называемых «вставочных» элементов, которые появляются между основой именительного падежа и флексиями эргативного и косвенных падежей.

4. Определение морфологической структуры, семантических особенностей и синтаксических функций нужно проводить с учетом диалектных различий языка.

5. Смещение функций как абстрактных, так и пространственных падежей приводит к постепенному смешению функций одних падежно-локализационных форм другими.

Именительный падеж представлен чистой основой, а форманты -би и -а считаются флексиями им. п. мн. ч., который выступает выразителем реального субъекта (подлежащего) при непереходных глаголах и реального объекта (прямого дополнения) при переходных глаголах. Он может выступать также в роли простого и составного именного сказуемого, определения и обращения.

Эргативный падеж дидойского языка представлен формантами -а или -а (диалектные варианты -о, -у), его основной функцией является обозначение субъекта при переходных глаголах. Иными словами, эргативный строй предложения характеризуется особым выражением действия в его направленности на предмет и выступает в оппозицию с именительным падежом (абсолютивом). Эргативный падеж в диДойском языке выполняет и ряд других функций: инструментальную, обстоятельства времени, причинного значения и т.д.

Родительные 1 и 2 падежи дидойского языка представлены формантами -с и -з соответственно и выступают в предложении в роли приименного определения. РОД1 выражает определение к существительному, стоящему в форме абсолютива, а РОД2 выражает также определение к существительному, стоящему в форме косвенных падежей. Кроме того, родительные падежи дидойского языка являются основными выразителями самых различных атрибутивных (определительных) отношений между именами. Родительные 1 и 2 падежи в дидойском (цезском) языке, возможно и в его подгруппах, выполняют в контексте самостоятельные семантические функции.

Дательный падеж дидойского языка представлен флексиями -р в ед.ч., и -за-р во мн.ч. Его основной функцией является выражение косвенного объекта, а также субъекта при глаголах внешнего восприятия. Также дательному падежу присущи следующие значения: объектно-адресатное, адресатное, целевое, объектное, локативно-направительное, субъектно-адресатное, превратительное, предназначения, определительное в идиоматических выражениях.

Творительный (инструментальный) падеж дидойского языка представлен формантами -д и -за-д в ед.ч. и мн.ч. соответственно и используется чаще всего в значении орудия действия.

Наряду с основными, в дидойском языке широко представлены и пространственные (локативные) падежи. Они делятся на: эссивы (покой), аллативы (направление), аблативы(удаление), верзативы (приближение). Инвентарь пространственных значений выглядит следующим образом: ИН «пространство внутри пустотелого ориентира», ИНТЕР «пространство внутри непустотелого и между ориентирами», СУПЕР «пространство на/над горизонтальным ориентиром», СУБ «пространство под ориентиром», АД «пространство рядом, соположенно с ориентиром», АПУД «пространство около, без контакта с ориентиром», КОНТ «пространство на/над вертикальным ориентиром». Также выявлены всевозможные локативные и нелокативные значения пространственных падежей.

Значительный интерес представляют вопросы усиления функциональных возможностей одних и постепенного затухания роли других падежей путем совмещения их значений другими падежами. Нередко встречаются случаи совмещения разных функций показателями одного и того же падежа. К примеру, показатель пространственного падежа СУБ-ЭССИВ «нахождение объекта под ориентиром» -л/ в отдельных словоформах совмещает функцию ИН-ЭССИВа «нахождение объекта внутри пустотелого ориентира»: речу-л! «в хлеве». Если подобные явления рассмотреть с точки зрения диахронии, данный показатель -л/, традиционно передающий в современном дидойском языке значение локализации СУБ, возможно, в праязыке, наоборот, выражал значение локализации ИН.

Для каждого из рассматриваемых локализаций показано, какие параметры пространственной конфигурации могут влиять на выбор того или иного показателя при описании различных ситуаций. Вопреки традиционным приемам описания локализаций, показано, что в отдельных случаях физические характеристики ориентира (такие, как ориентация поверхности или структура ориентира) не оказывают влияния на выбор показателя. Ответить на вопрос о том, каков инвентарь пространственных употреблений локализаций, и каковы закономерности их распределения в дидойском языке.

Для того чтобы решить эту проблему, необходимо было выяснить, какие классы контекстов в рассматриваемом нами языке регулярно выражаются показателями локализаций. Прежде всего, отметить один немаловажный факт, который состоит в том, что среди пространственных употреблений этих локализаций можно выделить два класса, значительно различающихся по своему поведению.

Наиболее сложным поведением характеризуются центральные употребления. К числу центральных (основных) употреблений относятся такие контексты, в которых и объект, и ориентир находятся в непосредственном отношении, описанных нами выше в инвентарях пространственных значений (например, «картинка на стене», «ручка под столом», «рыба в воде» и т.д.). Поэтому для обозначения центральных употреблений мы использовали также ярлык «контакт поверхностей». Выявление факторов, влияющих на выбор показателя в употреблениях этого типа, как раз и представляет собой основную задачу в описании семантики локализаций. Трудность состояла в том, что выделить устойчивые и семантически однородные классы употреблений здесь не удается, так как, казалось бы, одинаковые Ситуации нередко кодируются различными формальными средствами.

Особенность периферийных употреблений заключается в том, что они, напротив, естественным образом распадаются на дискретные кластеры, которые обладают двумя важными свойствами. Во-первых, каждый из таких кластеров семантически хорошо мотивирован, так что, с одной стороны, все входящие в кластер употребления имеют некоторый общий семантический компонент, а с другой стороны, все контексты, в которых присутствует данный компонент, входят в этот кластер. Во-вторых, в межъязыковом отношении эти кластеры очень устойчивы, поскольку в каждом конкретном языке все употребления, входящие в некоторый кластер, ведут себя единообразно с точки зрения формального выражения. Кроме того, в отличие от центральных употреблений, к периферийным употреблениям относятся контексты, которые характеризуются некоторым «нестандартным» (с точки зрения прототипа) соотношением объекта и ориентира в описываемой пространственной конфигурации. В качестве примера периферийного класса употреблений можно привести класс, обозначаемый в данной работе ярлыком «трехмерный контакт». В него входят такие контексты, как «кольцо на пальце», «часы на руке», «носок на ноге» и пр., в которых внешняя поверхность ориентира контактирует с внутренней поверхностью описываемого объекта (т.е. объект «надет» или «насажен» на ориентир).

Мы наблюдаем в языке такую тенденцию, что показатели отдельных локативных падежей могут быть со временем заменены показателями других падежно-локализационных форм с сохранением имеющихся значений. (Категория падежа в дидойском (цезском) языке. Абдулаев А.К.)

Настоящее исследование посвящено описанию семантики контактных локализаций в нахско-дагестанских языках. Обобщающий термин «контактные локализации» в настоящей работе применяется по отношению к двум типам именных показателей с пространственных значением, в описательной практике известным под условными семантическими ярлыками Inter 'в аморфном веществе' и Cont 'в контакте с ориентиром'.

Как известно, одной из типологических черт большинства нахско-дагестанских языков являются богатые именные словоизменительные системы, возникающие за счет большого количества пространственных форм имени. С морфологической точки зрения пространственные формы имени включают в себя показатели двух различных грамматических категорий: локализации и ориентации. Граммемы категории локализации указывают на область пространства относительно некоторого ориентира, в которой находится (в которую перемещается или из которой перемещается) участник ситуации. Категория ориентации характеризует взаимодействие между описываемым объектом и ориентиром в терминах приближения, удаления или покоя (отсутствия движения) объекта относительно ориентира. С семантической точки зрения системы пространственных форм в дагестанских языках выражают весьма ограниченный набор локализаций, во многом повторяющий, например, системы базовых предлогов в европейских языках. Возможно, наиболее интересным фрагментом нахско-дагестанского инвентаря локализаций являются обозначения нахождения на поверхности ориентира и нахождения внутри ориентира Во многих нахско-дагестанских языках в каждой (или хотя бы в одной) из этих юпологических зон ориентира противопоставлены два грамматических показателя. Так, например, в агульском языке нахождение на поверхности ориентира может быть обозначено показателями -1 и -к, а нахождение внутри ориентира — показателями -? и -Í.

Актуальность диссертации определяется тем, что до настоящего времени не было создано ни подробных описаний локализаций Inter и Cont в отдельных нахско-дагестанских языках, ни обобщающих работ, посвященных семантике этих показателей в межъязыковом аспекте. Семантика локализации Inter и в традиционном даге-становедении, и в других кавказоведческих традициях описывается в терминах физических свойств ориентира, а именно, считается, что локализация Inter употребляется в том случае, когда ориентир представляет собой аморфное вещество или совокупность однородных элементов. Такая локализация системно противопоставлена локализации In, сфера употребления которой ограничена названиями полых вместилищ типа кувшина, сундука и под. Значение показателей cont в традиционном дагестановедении описывается в терминах ориентации поверхности — считается, что локализация Cont выражает нахождение на вертикальной поверхности. По параметру «ориентация поверхности» такой показатель в языке противопоставлен другому показателю, который указывает на то, что ориентиром в данной ситуации является горизонтальная поверхность (локализация super). В грамматических описаниях, созданных в рамках московской кавказоведческой школы (А.Е. Кибрик, М.Е. Алексеев, Я.Г. Тестелец, М.А. Даниэль и др.), подробные описания пространственных употреблений локализации Cont отсутствуют, а при общей характеристике этой локализации приписывается толкование 'вплотную, в полном контакте с ориентиром'.

Цель настоящего исследования состоит в детальном и полном описании семантики показателей локализаций Inter и Cont в нахско-дагестанских языках. Иными словами, в настоящей работе нас интересует, каким образом устроено распределение показателей локализации в парах In ~ Inter и Super - Cont и от каких характеристик пространственной ситуации зависит выбор показателя при описании нахождения на поверхности или внутри ориентира. Указанные предмет и цель настоящего исследования обусловили постановку и последующее решение следующих конкретных задач:

• описать для локализаций Inter и Cont в конкретных нахско-дагестанских языках семантические параметры, влияющие на использование этих показателей при описании пространственных конфигураций; определить, каковы семантические отличия этих показателей от показателей смежных семантических зон (In или Super);

• структурировать рассматриваемый фрагмент семантического пространства, т.е. определить, какой набор параметров межъязыкового варьирования в сфере контактных локализаций можно выделить на материале нахско-дагестанских языков и каким образом эти параметры взаимодействуют друг с другом;

• найти за пределами нахско-дагестанской семьи ряд типологических параллелей рассматриваемым пространственным показателям, описать их семантику и понять, какова степень сходства найденных параллелей с показателями локализаций cont и Inter в нахско-дагестанских языках;

• выяснить, каков «метафорический потенциал» контактных локализаций, т.е. какие непространственные употребления характерны для них в нахско-дагестанских языках;

• наконец, определить, каковы пути диахронической эволюции показателей с контактным значением, т.е. как возникают такие пространственные показатели, какой путь эволюции они проходят и во что превращаются после утраты ими контактных значений.

Используя обобщающий термин «контактные локализации» по отношению к локализациям Inter и Cont, мы прежде всего опираемся на известную работу А.Е. Кибрика [Кибрик 1970], который предложил отличать локализации Inter и Cont от локализаций In и Super в дагестанских языках при помощи различительного признака «контактность/неконтактность». Помимо этого, имеются и другие основания для такого объединения локализаций INTER и CONT в рамках одной категории. Во-первых, в ряде языков, относящихся к различным подгруппам внутри нахско-дагестанской семьи, представлена совмещенная локализация Inter/Cont, т.е. обе локализации выражаются одним и тем же показателем. Во-вторых, даже поверхностный обзор средств выражения локализаций Inter и Cont в дагестанских языках показывает, что этимологически тождественные показатели в близкородственных языках могут использоваться как для обозначения локализации Inter, так и для обозначения локализации Cont.

Научная новизна настоящего диссертационного исследования заключается в том, что в ней впервые на материале нахско-дагестанских языков детально исследуется система значений показателей контактных локализаций и устанавливается семантическое распределение между показателями, выражающими нахождение в одной и той же топологической зоне (нахождение на поверхности ориентира и нахождение внутри ориентира). Кроме того, впервые обосновывается возможность типологического изучения подобных показателей и приводятся типологические параллели к рассматриваемым нахско-дагестанским показателям.

Материалом для данного исследования послужили именные суффиксы с пространственным значением в языках нахско-дагесганской семьи. Кроме того, в качестве типологических параллелей к изучаемым нахско-дагестанским показателям была также рассмотрена семантика некоторых предлогов в германских (нидерландский, фризский, немецкий) и славянских языках (польский, русский, сербохорватский), а также локативные падежи в финском языке. Наряду с существующими грамматическими описаниями, главным источником информации о семантике рассматриваемых показателей была непосредственная работа с носителями языков. Для ряда агульского языка информация об употреблении пространственных показателей была также получена из оригинальных текстов.

Теоретически значимые результаты исследования. На материале нахско-дагестанских языков для каждой из рассматриваемых контактных локализаций Inter и Cont показано, какие параметры пространственной конфигурации могут влиять на выбор показателя при описании нахождения на поверхности ориентира или нахождения внутри ориентира. Вопреки традиционным приемам описания контактных локализаций, показано, что в большинстве случаев физические характеристики ориентира (такие, как ориентация поверхности или структура ориентира) не оказывают влияния на выбор пространственного показателя. Также в работе наглядно продемонстрированы преимущества метода «внутригенетической типологии», позволяющей детально описать варьирование в том или ином фрагменте семантического пространства, в том числе и в сфере контактных локализаций,

Практическое значение. Результаты работы могут найти применение при написании грамматик и создании словарей различного типа, а также в ходе полевых исследований малоизученных и неизученных языков. Представляется также, что результаты настоящей работы должны послужить основой для дальнейших типологических исследований в данной области, а также могут применяться в сравнительно-историческом языкознании при формулировании гипотез о диахроническом развитии тех или иных грамматических показателей.

Глава 1 («Контактные локализации в нахеко-дагестанских языках») посвящена подробному описанию предмета настоящего исследования, формулированию цели и задач работы, а также обзору существующей лингвистической литературы, тем или иным образом связанной с предметом диссертации.

В разделе 1.1. дается обзор текущего состояния исследований в области пространственных значений. На протяжении уже довольно долгого времени (как минимум, с конца 70-х годов ХХ-го века) семантика пространственных показателей является одним из наиболее привлекательных объектов изучения в лингвистике. В настоящее время существует огромное количество исследований, посвященных семантике пространственных показателей в языках мира. Работы этого направления можно разделить на две неравные группы. К первой группе, включающей подавляющее большинство исследований, относятся работы, в которых рассматривается семантика того или иного показателя в том или ином конкретном языке. В основной своей массе они посвящены изучению семантики пространственных предлогов в европейских языках (по большей части, английском, французском и русском языках, реже немецком). Вторая, гораздо более малочисленная группа включает типологические исследования пространственных показателей. Ядро этой группы составляют работы, связанные с именами Л. Тал-ми, С. Свору и др., а также исследования, проводимые под руководством С. Левинсона и М. Боверман в Институте психолингвистики им. Макса Планка (Неймеген, Нидерланды). К собственно типологическим исследованиям примыкают также сопоставительные работы, посвященные выражению пространственных отношений в отдельно взятом языковом ареале или генетической группе.

При наличии довольно большого количества работ, посвященных семантике пространственных предлогов в европейских языках, типологические и сопоставительные исследования практически отсутствуют. Причины такого положения дел, как кажется, связаны с тем, что (как это ни парадоксально звучит) изучение параметров межъязыкового варьирования в сфере семантики пространственных показателей, по-видимому, не является для большинства исследователей самостоятельной целью; пространственные показатели служат «полигоном» для проверки различных гипотез, не связанных непосредственно с пространственными категориями. Так, например, всплеск интереса к пространственным предлогам в европейских языках в значительной мере был обусловлен возникновением интереса к устройству семантической структуры многозначных слов, а пространственные предлоги послужили лишь удобным материалом для обсуждения этой проблемы. Похожим образом многие сопоставительно-типологические исследования сосредоточены не столько на типологии пространственных значений, сколько на общих проблемах концептуализации пространства в естественном языке. В частности, сюда относятся исследования, проводимые в Институте психолингвистики им. Макса Планка, в рамках которых на материале показателей с пространственным значением изучается проблема взаимодействия языка и мышления или, иными словами, проверяется гипотеза «лингвистической относительности» Сепира-Уорфа.

Таким образом, можно отметить, что, несмотря на уже более чем десятилетнюю историю типологических исследований по пространственным значениям, данная область современной функционально-типологической лингвистики как самостоятельное направление до сих пор не оформилась. Пока можно говорить лишь о том, что производятся отдельные попытки поставить цели, наметить общие стандарты и принципы исследования в этой области. Однако работа по целенаправленному выявлению инвентаря пространственных значений в языках мира, параметров межъязыкового варьирования и диахронических закономерностей в этой области до сих пор практически не проводилась Настоящая диссертация представляет собой попытку более детальной проработки на материале нахско-дагестанских языков одного из наиболее интересных явлений, связанных с описанием пространственных ситуаций.

В разделе 1.2. кратко характеризуются основные понятия, используемые при описании пространственных ситуаций, приводятся базовые сведения об организации именных парадигм в нахско-дагестанских языках, даются примеры пространственных значений, грамматически выражаемых показателями локализации в нахско-дагестанских языках. Среди этих пространственных показателей в нахско-дагестанских языках особенно выделяются локализации inter и Cont, семантика которых кажется наиболее экзотической с точки зрения языков «среднеевропейского стандарта», поскольку при нахождении на поверхности и нахождении внутри ориентира во многих дагестанских языках различается по два показателя локализации Различие между локализациями Cont и Super (нахождение на ориентире) обычно описывается в терминах ориентации поверхности, а распределение локализаций In и Inter (нахождение внутри ориентира) связывается с физическим свойствами ориентира. Проблема заключается в том, что даже при поверхностном взгляде на распределение показателей в каждой паре становится очевидно, что традиционные способы описания не позволяют адекватно охарактеризовать семантику локализаций.

Отдельный вопрос связан с тем, насколько типологически уникальными или, наоборот, распространенными являются противопоставления, выражаемые показателями Super ~ Cont и In ~ Inter в нахско-дагестанских языках. Насколько нам известно, типологических параллелей дагестанским показателям локализаций Inter и Cont до настоящего времени практически не приводилось. По-видимому, обычно имплицитно предполагается, что наличие более одного показателя для обозначения какой-либо топологической зоны не отражает никаких универсальных языковых тенденций, а специфично только для данного конкретного языка (или ареала). Кроме того, не очень понятно, каким должен быть круг показателей, среди которых следует искать семантические параллели контактным локализациям (за исключением прямолинейного поиска по ярлыкам типа «нахождение на вертикальной поверхности», «нахождение в контакте» или «нахождение в веществе»). Для того чтобы поместить имеющиеся в дагестанских языках противопоставления Super ~ Cont и In ~ Inter в типологическом контексте, в разделе 1.2 вводится понятие расщепленного кодирования топологической зоны. Под этим подразумевается такое явление, при котором для обозначения той или иной топологической зоны в языке может быть использован более чем один пространственный показатель. С этой точки зрения можно говорить о том, что противопоставление Super ~ Cont является частным случаем расщепленного кодирования поверхности, а противопоставление IN ~ Inter — расщепленного кодирования внутренней области.

Из всего вышеизложенного закономерно вытекает (раздел 1.3.) основная цель исследования: описать семантику локализаций Inter и Cont в нахско-дагестанских языках и отыскать типологические параллели рассматриваемым показателям. Очевидно, что описание семантики контактных локализаций можно осуществить не путем изолированного изучения этих показателей, а только путем сопоставления пространственных показателей в парах Super ~ Cont и In ~ Inter. Тем самым, работа фактически посвящена изучению распределения показателей, выражающих нахождение на поверхности ориентира и нахождение внутри ориентира. Специальное внимание, тем не менее, уделяется именно локализациям Inter и Cont, поскольку эти показатели используются для обозначения непрототипических случаев, соответственно, нахождения внутри и нахождения на поверхности ориентира, тогда как ситуации, описываемые локализациями In и Super, кажутся более прототипическими.

Раздел 1.4. посвящен методическим вопросам исследования контактных локализаций в нахско-дагестанских языках: характеризуются основные источники используемых в работе языковых данных, описывается процедура идентификации исследуемых показателей, а также обосновывается правомерность использования в данном случае материала родственных языков, а не равномерной типологической выборки («внутригенетическая типология» по А. Е. Кибрику [2003].

В разделе 1.5. представлен обзор литературы, непосредственно связанной с исследуемым предметом. Семантика контактных локализаций в нахско-дагестанских языках до настоящего момента до настоящего времени не являлась предметом специального изучения. Что же касается работ, в которых контактные локализации рассматриваются среди прочих граммем категории локализации, то здесь можно выделить два типа источников. Во-первых, описание семантики показателей локализации, очевидно, следует искать в грамматиках конкретных языков. Как уже говорилось, в традиционных грамматиках семантика локализаций Cont и Inter описывается, соответственно, в терминах ориентации поверхности или физических свойств ориентира. Вторым типом работ, в которых затрагивается семантика контактных локализаций, являются обобщающие исследования по семантике пространственных показателей в дагестанских языках. В эту группу входят статья упомянутая статья А.Е. Кибрика [Кибрик 1970], с которой началось сопоставительное исследование пространственных значений в дагестанских языках, и неопубликованная дипломная работа [Тестелец 1980]. Именно в этих работах впервые происходит отход от традиционных способов описаниях локализаций Inter и Cont. В частности, в статье [Кибрик 1970] показатели Intfr и Cont предлагается отличать от локализаций, соответственно, In и Super при помощи различительного признака «контактность/неконтактность». В работе же [Тестелец 1980], по-видимому, впервые отмечается, что определение локализации CONT как показателя, выражающего нахождение на боковой поверхности, является верным лишь для части употреблений этой локализации.

Что же касается типологического изучения расщепленного кодирования поверхности и внутренней области, то здесь следует, прежде всего, отметить исследования М. Боверман, связанные с исследованием пространственных категорий в языках мира (см., например, [Bowerman & Pederson 1992; Bowerman & Choi 20017]). В работах этой исследовательницы отмечается, что семантика показателей, совпадающих по своему базовому значению с предлогом on в английском языке, может довольно сильно варьировать в языках мира. Ситуации, описываемые предлогом ort в английском языке, во многих языках распределяются между двумя различными пространственными показателями (к таким языкам, в частности, относится немецкий язык, выражающий нахождение на поверхности при помощи предлогов auf и an). В исследованиях М Боверман была сделана первая попытка обозначить пределы варьирования в этой области и предложить объяснения тому, как различные пространственные ситуации распределяются между грамматическими показателями. В частности, она на основании данных языковой выборки установила, что рассматриваемые пространственные ситуации могут быть упорядочены в виде иерархии, важнейшим свойством которой является свойство смежного кодирования.

В главе 2 («Локализация Cont в нахско-дагестанских языках и ее типологические параллели») подробно рассматриваются пространственные употребления локализации cont в нахско-дагестанских языках, а также приводится ряд типологических параллелей изучаемым показателям. Сначала (2.1.1.) мы кратко анализируем традиционный способ описания этой локализации и приводим примеры, показывающие, что различие по ориентации поверхности не играет той роли, которая ей обычно приписывается. Затем мы переходим непосредственно к анализу семантики локализации Cont в нахско-дагестанских языках. В разделе 2.1.2 отмечается, что среди пространственных употреблений этой локализации можно выделить два класса, значительно различающихся по своему поведению. В диссертации эти классы обозначены как щнтралъные и периферийные пространственные употребления локализации cont.

Наиболее сложным поведением характеризуются центральные употребления локализации Cont. К числу центральных относятся такие употребления, в которых внешние поверхности объекта и ориентира находятся в контакте друг с другом (например, 'книга на столе', 'объявление на стене', 'муха на потолке'). Поэтому для обозначения центральных употреблений мы используем также ярлык контакт поверхностный. Трудность в описании этого класса состоит в том, что входящие в него употребления ведут себя чрезвычайно неустойчиво, так что выделить устойчивые и семантически однородные классы употреблений не удается. Даже в рамках одного языка, казалось бы, одинаковые ситуации нередко кодируются различными формальными средствами, а при сопоставлении сфер использования локализации Cont в разных языках степень расхождения значительно увеличивается. Выявление факторов, влияющих на выбор показателя в контекстах этого типа, представляет собой основную задачу в описании семантики локализации Cont.

Особенность периферийных употреблений заключается в том, что они, напротив, естественным образом распадаются на дискретные кластеры, которые обладают двумя важными свойствами. Во-первых, каждый из таких кластеров семантически хорошо мотивирован, так что, с одной стороны, все входящие в кластер употребления имеют некоторый общий семантический компонент, а с другой стороны, все контексты, в которых присутствует данный компонент, входят в этот кластер. Во-вторых, в межъязыковом отношении эти кластеры очень устойчивы, поскольку в каждом конкретном языке все употребления, входящие в некоторый кластер, ведут себя единообразно с точки зрения формального выражения. Кроме того, в отличие от центральных употреблений, к периферийным употреблениям относятся контексты, которые характеризуются некоторым «нестандартным» (с точки зрения прототипа) соотношением объекта и ориентира в описываемой пространственной конфигурации. В качестве примера периферийного класса употреблений можно привести класс, обозначаемый в работе ярлыком «трехмерный контакт». В него входят такие контексты, как 'кольцо на пальце', 'часы на руке', 'носок на ноге' и пр., в которых внешняя поверхность ориентира контактирует с внутренней поверхностью описываемого объекта (т е объект «надет» или «насажен» на ориентир).

Раздел 2.2. посвящен анализу центральных употреблений локализации Cont в нахско-дагестанских языках. Прежде всего (2.2.1), материал нахско-дагестанских языков позволяет выделить среди ситуаций контакта поверхностей два устойчивых и семантически однородных класса употреблений: нахождение на функциональной поверхности ('книга на столе') и удержание в равновесии благодаря контакту (объект удерживается в равновесии, не падает за счет контакта с поверхностью ориентира, ср. 'картина на стене'). Эти типы ситуаций в формальном отношении противопоставлены во всех языках, различающих локализации super и cont, причем нахождение на функциональной поверхности всегда выражается показателем Super, а контексты, описывающие удержание объекта в равновесии благодаря контакту с ориентиром, закреплены за локализацией Cont. Тем самым, выделенные классы пространственных конфигураций можно считать прототипическими случаями использования локализаций Super и Cont и использовать их в качестве теста на наличие изучаемого противопоставления.

Помимо контекстов, которые относятся к выделенным выше классам, множество ситуаций контакта поверхностей включает еще довольно большое число различных случаев. По-видимому, единственным общим для них компонентом является то, что все они связаны с нахождением на нефункциональной (т.е. не верхней, представляющей собой опору для объекта) поверхностью ориентира. Следует отметить, что эти пространственные ситуации довольно сильно различаются по частотности отнесения к тому и друг ому показателю. Так, например, локализация Cont почти никогда не используется в контексте 'капли дождя на стекле': подавляющее большинство нахско-дагестанских языков кодирует эту ситуацию при помощи показателя super, и только в цезском языке в данном контексте используется показатель cont В других контекстах, например, 'этикетка на бутылке', напротив, почти во всех языках используется локализация Cont. Тем самым, даже не проводя подробного анализа, можно сказать, что при описании контакта поверхностей существуют определенные тенденции, которые, очевидно, следует рассматривать, как свидетельство близости контекста к одному из выделенных классов употреблений.

Проведенное исследование показало, что в зависимости от сферы употребления в нахско-дагестанских языках можно выделить три основные семантические типа локализации cont. В диссертации основные семантические типы локализации Cont рассматриваются на примере агульского, бежтинского и цезского языков.

В агульском языке (2.2.2.) сфера употребления локализации CONT в агульском языке (напомним, речь здесь пойдет только о ситуациях контакта поверхностей) ограничена ситуациями плотного контакта объекта и ориентира8. Обозначение свободного контакта9 поверхностей при помощи локализации Cont в агульском языке абсолютно запрещено; во всех таких контекстах обязательным является использование локализации Super. Однако наличие компонента плотного контакта в пространственной конфигурации не означает обязательного использования локализации CONT, поскольку здесь также возможно, а в определенных контекстах и требуется, использование локализации Supf.r. Использование двух разных локализаций в ситуациях плотного контакта связано с наличием важного семантического контраста. Употребление локализации Super предполагает, что ориентир представляет собой основу, на которой находится (или на которую наносится) объект. Акцент в этом случае ставится на том, что в данной пространственной ситуации воздействие производится именно на поверхность ориентира. С другой стороны, при использовании показателя Cont в фокусе внимания находится сам процесс приклеивания, присоединения одного предмета к другому; локализация CONT указывает на то, что описываемый объект был присоединен к ориентиру, т.е. был затронут весь ориентир в цепом. Таким образом, само по себе наличие в ситуации компонента плотного контакта не означает, что в агульском языке эта ситуация будет описана при помощи показателя Cont, поскольку выбор показателя здесь зависит от того, каким образом концептуализуется данная пространственная конфигурация. Основная трудность здесь заключается в том, что в тех контекстах, где ориентир обладает выраженной поверхностью, эта поверхность в любом случае оказывается вовлеченной в пространственную ситуацию. Поэтому для того чтобы определить, какой из показателей следует употребить, необходимо выяснить, ограничивается ли «сфера действия» ситуации только поверхностью или же через поверхность затронутым оказывается весь ориентир. Если описывается ситуация, в которой объект прикреплен к ориентиру / соединен с ориентиром (естественно, контактируя при этом с его поверхностью), используется показатель локализации Cont. Если же описывается просто наличие объекта (пусть даже и прикрепленного) на поверхности ориентира, то в таком контексте следует употребить показатель локализации Super.

Следует отметить, что далеко не для всех предложений одинаково допустимыми являются обе локализации. Скорее, наоборот, случаи, при которых допустимо параллельное употребление локализаций Super и Cont, являются исключениями. В большинстве же предложений, описывающих ситуацию плотного контакта, возможность выбора показателя отсутствует Концептуализация конкретной пространственной конфигурации, а значит и употребление той или иной локализации, оказывается как бы жестко закрепленным за каждой такой ситуацией.

В бежтинском языке (2.2.3.) правила употребления локализации Cont устроены существенно проще, чем в агульском языке. Основным критерием семантического распределения локализаций super и cont в бежтинском языке при описании контакта поверхностей служит наличие/отсутствие компонента плотного контакта. В отличие от агульского языка, в бежтинском локализация Cont может быть использована во всех контекстах, описывающих плотный контакт объекта с ориентиром и, наоборот, в ситуациях, где такой компонент отсутствует, локализация Cont не употребляется.

Распределение локализаций Super и Cont в цезском языке (2.2.4.) является своего рода зеркальным отражением распределения, представленного в агульском языке. В агульском языке весь спектр ситуаций контакта поверхностей охватывается показателями локализации Super и Cont. При этом значительно большая часть этого'спектра входит в сферу употребления локализации Super, и лишь небольшой фрагмент этого семантического пространства покрывается показателем Cont. В цезском языке, напротив, подавляющее большинство случаев контакта поверхностей описывается при помощи показателя Cont, круг же употреблений локализации Super весьма ограничен. Точнее говоря, единственным типом ситуаций, который последовательно обозначается показателем Super, является нахождение на функциональной поверхности. Остальные случаев контакта поверхностей (в том числе и ситуации свободного контакта) в цезском языке по умолчанию требуют использования локализации Cont. Как видно, такое распределение очень близко к распределению, предсказываемому традиционным противопоставлением по ориентации поверхности. Тем не менее, как показано в диссертации, такое распределение, по-видимому, следует считать неверным, поскольку в некоторых случаях локализация Super все может быть употреблена при нахождении на негоризонтальной поверхности. Все эти случаи связаны с описанием таких ситуаций, в которых площадь поверхности (и вообще размеры) ориентира значительно превосходят размеры объекта, объект как бы «теряется» на поверхности ориентира. Эти примеры можно интерпретировать таким образом, что локализация Super в цезском языке используется только в тех случаях, когда поверхности ориентира «достаточно» для удержания объекта в равновесии, т.е. участие поверхности ориентира в пространственной ситуации не означает вовлечения в эту ситуацию всего ориентира. При употреблении локализации Cont ситуация рассматривается крупным планом, в фокусе внимания находится контакт одного объекта с другим (описываемый объект соприкасается своей внешней поверхностью с внешней поверхностью ориентира). При использовании локализации SUPER в поле зрения попадает весь ориентир в целом, и видно, что положение объекта в пространстве характеризуется только относительно поверхности ориентира (остальные части ориентира ситуацией точно не затронуты). Тем самым, основной критерий употребления локализации CONT в ситуациях свободного контакта в цезском языке можно охарактеризовать как нахождение на ориентире в целом, а не просто на его поверхности.

Таким образом, в нахско-дагестанских языках можно выделить три типа показателей cont, которые различаются в зависимости от того, насколько широко они используются в контекстах, описывающих контакт поверхностей. Наиболее узкую сферу употребления имеют показатели cont агульского типа, которые используются только при описании концептуально независимого объекта, механически прикрепленного к ориентиру Для локализации Cont цезского типа, напротив, характерен наиболее широкий круг употреблений: фактически она покрывает все случаи контакта поверхностей, за исключением нахождения на функциональной поверхности и случаев, когда ситуации свободного контакта затронута только поверхность ориентира. Промежуточный вариант представляют собой показатели cont бежтинского типа, семантика которых связана с указанием на наличие плотного контакта между объектом и ориентиром.

Можно отметить, что три выделенные типа показателей CONT не независимы друг от друга Наоборот, каждый последующий тип показателей (агульский — бежтин-ский — цезский) включает в качестве своего подмножества употребления, характерные для предыдущих типов. Иначе говоря, в сферу использования показателей бежтинского типа входят все контексты, описываемые показателями Cont агульского типа, а цезский вариант локализации Cont покрывает все употребления показателей бежтинского (а, следовательно, и агульского) типа.

Более того, можно заметить, что при описании сферы употребления показателя Cont в агульском и цезском языках мы в обоих случаях апеллировали к степени вовлеченности ориентира в ситуацию: если в ситуацию вовлечен весь ориентир, то используется локализация Cont, если же в ситуации участвует только поверхность — локализацию Super. Различие между агульским и цезским языком состоит только в том, в ситуациях какого типа — плотного или свободного контакта — используется противопоставление поверхности ориентира ориентиру в целом.

Тем самым, проведенное исследование показывает, что на употребление показателей Cont в ситуации контакта поверхностей в нахско-дагестанских языках влияют две различные характеристики описываемой пространственной конфигурации: тип контакта объекта с ориентиром (плотный/свободный) и степень вовлеченности ориентира (только поверхность или ориентир в целом). Выделенные параметры разбивают все ситуации контакта поверхностей на четыре группы, которые могут бьггь упорядочены в виде некоторой шкалы ситуаций. На противоположных концах этой шкалы расположены универсально противопоставленные в нахско-дагестанских языках классы употреблений — нахождение на функциональной поверхности и удержание в равновесии за счет контакта. Между этими двумя полюсами находятся все остальные ситуации контакта поверхностей в зависимости от того, какие значения принимают выделенные выше параметры. При двух гармонирующих сочетаниях значений параметров существует отчетливая тенденция использовать тот показатель, в пользу которою говорят оба параметра. Наиболее характерными для локализации Cont являются ситуации, в которых объект находится в плотном контакте с ориентиром в целом. Для локализации SUPFR наиболее ожидаемыми являются контексты, в которых в ситуацию свободного контакта вовлечена только поверхность ориентира.

Остальные два класса пространственных ситуаций — ситуации плотного контакта, в которых участвует только поверхность ориентира, и ситуации свободного контакта, в которые вовлечен весь ориентир — располагаются в середине шкалы. Соответственно, именно этот, участок шкалы демонстрирует наиболее высокую степень межъязыковой вариативности, которую, очевидно, следует объяснять тем, что в этих классах употреблений имеются две противоречащие друг другу мотивации: один из параметров указывает на использование показателя Cont, а другой — на использование локализации Super. В разных языках разрешение этого конфликта мотиваций в середине шкалы происходит по-разному. В части языков, как, например, в агульском, предпочтение отдается мотивациям, свидетельствующим в пользу локализации Super. Соответственно, показатель локализации Cont употребляется только в том случае, если оба параметра принимают благоприятствующие значения. В другой части языков, как в цезском, предпочтение, напротив, отдается мотивации, свидетельствующей в пользу локализации Cont, т.е. показатель локализации Super употребляется только в ситуациях свободного контакта, в которые вовлечена только поверхность ориентира. Наконец, третьи языки, как бежтинский, при выборе пространственного показателя вообще руководствуются только одним из выделенных параметров, игнорируя второй, и относят каждый из двух промежуточных классов к тому показателю, который требуется значением используемого параметра.

В завершение раздела 2.2., посвященного центральным употребления локализации Cont, обсуждается соотношение сферы употребления локализации Cont с кругом употреблений показателей super. Распределение локализаций super и cont во многих языках не является дополнительным, и, следовательно, сферу употребления показателей Super в общем случае нельзя описать как простой остаток от сферы употребления локализации Cont. Интересно, однако, что сфера употребления показателей локализации Super в нахско-дагестанских языках ограничивается теми же самыми параметрами, что и круг употреблений локализации Cont. При этом в некоторых языках ограничения на употребление показателей Super и Cont базируются на двух различных семантических параметрах, что и приводит к пересечению сфер употребления локализаций super и cont. Так, например, в бежтинском языке показатель Super частично пересекается с показателем cont и употребляется в ситуациях, в которых присутствует компонент плотного контакта, но объект концептуально взаимосвязан с ориентиром (т.е. тот самый класс ситуаций плотного контакта, который исключается из сферы действия локализации cont в агульском языке).

Раздел 2.3. посвящен описанию периферийных употреблений локализации Cont в нахско-дагестанских языках. Здесь подробно описывается использование локализации CONT в следующие типы употреблений: обозначение частей тела (пальцы на руке), фиксация относительно ориентира (привязать осла к дереву), тесное соприкосновение (придвинуть стол к стене), трехмерный контакт (кольцо на пальце), нахождение на «кронштейне» (пальто на гвозде),, обозначение изображений (у коровы на боку пятно), образования на поверхности тела {бородавки на руке, шишка на лбу), функциональные аналоги частей (ковер на полу).

В этом же разделе характеризуется употребление локализации Cont в элатив-ных (удаление от ориентира) и пролативных (движение по маршруту) ситуациях. Основным отличием сферы употребления локализаций Super и Cont в элативных и пролативных контекстах является более широкое, чем в эссивных контекстах, распространение локализации Cont. Сравнивая грамматическое оформление эссивных контекстов с их элативными аналогами можно заметить, что форма конт-элатива в пространственном значении употребляется гораздо чаще, чем конт-эссив, т.е наблюдается следующее соотношение форм: в эссиве используется показатель Super, а в эпативе употреблен показатель Cont. Такой эффект можно назвать сменой локализации. Расширение сферы употребления локализации Cont в элативных ситуациях можно объяснить тем, что при разрыве механической связи между объектом и ориентиром этот компонент всегда оказывается в фокусе внимания, а значит, требуется использование формы конт-элатива.

Помимо собственно элативных контекстов, смена локализации может наблюдаться еще в одном специфическом типе ситуаций, которые в работе обозначены как семантически элативные. С формальной точки зрения эти ситуации являются эссив-ными, однако на семантическом уровне они содержат компонент удаления объекта от ориентира. Это предложения с отрицательной локативной связкой 'не есть', которые обозначают не просто отсутствие объекта, а именно то, что объект находился на ориентире, но был затем удален оттуда, причем ситуация удаления включала компонент разрыва связи между объектом и ориентиром. Наиболее характерными примерами такого рода контекстов являются предложения, описывающие отсутствие части на целом (у него на правой руке нет одного пальца).

Под элатавным аналогом эссивной ситуации мы подразумеваем пространственную ситуацию, включающую те же самые, что и в эссивной ситуации, объект и ориентир, но имеющую дополнительный компонент удаления объекта от ориентира, например* книга на столе — (взять) книгу со стола, картина на стене — (упала•) картина со стены У ряда элативных ситуаций отсутствует эссивный коррелят, обычно это наблюдается в случаях, когда описываемый объект возникает в результате отделения от ориентира: (отрезать) кусок от хлеба — кусок на хлебе.

В завершение обзора пространственных употреблений локализации CONT в на-хско-дагестанских языках еще раз приводятся основные параметры межъязыкового варьирования, наблюдаемые в этой семантической зоне. В совокупности эти параметры вполне исчерпывающим образом описывают сферу употребления локализации CONT в том или ином языке. Во-первых, языки различаются по тому, какую область на построенной шкале ситуаций покрывает локализацию Cont в центральных употреблениях, описывающих контакт внешних поверхностей объекта и ориентира. На материале нахско-дагестанских языков было выделено два параметра, влияющих на выбор показателя в пространственных контекстах: тип контакта между объектом и ориентиром (плотный/свободный), степень вовлеченности ориентира в ситуацию (только поверхность или ориентир в целом). Во-вторых, различие между языками проходит по тому, пересекается или нет сфера употребления показателей Super и Con г в данном языке. Если сферы употреблений пересекаются, то дальнейшее различие проходит по следующим признакам: чем ограничено употребление локализации Super и какой из показателей является основным грамматическим средством в зоне пересечения В-третьих, показатели локализации Cont в нахско-дагестанских языках различаются инвентарем периферийных употреблений, выражаемых показателем Cont. Наконец, в-четвертых, показатели локализации CONT различаются своим поведением в элативных контекстах. Здесь возможны следующие параметры варьирования: наличие или отсутствие смены локализации в элативных контекстах, возможные типы смены локализации, обязательность/факультативность смены локализации, семантические контрасты между показателями при факультативной смене локализации, смена локализации в семантически элативных контекстах.

Раздел 2.4. посвящен подробному описанию показателей локализации cont в конкретных нахско-дагестанских языках. Здесь описывается семантика локализации Cont в агульском, табасаранском, цахурском, рутульском, бежтинском, цезском, андийском, годоберинском и чамалинском языках. Описание каждого рассматриваемого показателя произведено по изложенной выше схеме и снабжено иллюстративными примерами.

В разделе 2.5. рассматриваются некоторые типологические параллели к показателям локализации Cont. В качестве примера возможных типологических параллелей здесь описывается семантика предлогов an и аап, соответственно, в немецком и нидерландском языках, падежной формы инэссива в финском языке, а также предлога до в сербохорватском языке. В заключение этого раздела делается вывод о том, что семантика рассматриваемых параллелей в целом укладывается в ту схему, которая была разработана на материале нахско-дагестанских языков. Например, по сфере своего употребления предлог an в немецком языке и адэссивный падеж в финском языке в значительной мере совпадают с локализацией Cont в том ее варианте, который представлен в цезском языке; предлог аап в нидерландском языке по своей семантике практически идентичен показателю локализации Cont в бежтинском языке. Наконец, сфера употребления предлога до в сербохорватском языке покрывает только прототапические для локализации Cont ситуации удержания в равновесии благодаря контакту с ориентиром.

Глава 3 («Локализация Inter в нахско-дагестанских языках и ее типологические параллели») посвящена описанию пространственных употреблений локализации inter, т.е. показателей, семантика которых в грамматических описаниях описывается как нахождение в аморфном веществе, массе и т.п. По сравнению с локализацией cont инвентарь употреблений показателей Intfr, а также различные конкретно-языковые реализации показателей этого типа демонстрируют гораздо меньшее разнообразие. Здесь различаются два основные типа показателей локализации inter: классифицирующий и семантически мотивированный.

Отличительная черта языков с классифицирующим вариантом (аварский, большинство андийских, цезский и арчинский) локализации inter заключается в том, что в таких языках сочетаемость показателя Inter очень ограничена: она возможна только при лексемах, обозначающих аморфные массы и совокупности, и, напротив, такие лексемы сочетаются только с локализацией inter, но не с локализацией In. Иными словами, выбор локализации, указывающей на внутреннюю область ориентира, в этих языках действительно задается типом объекта (аморфная масса или полый контейнер) Ограничения здесь настолько сильны, что формы локализации Inter от названий полых контейнеров или формы локализации In от названий аморфных веществ просто отсутствуют. Тем самым, можно говорить о регулярной (и семантически мотивированной) дефектности именных парадигм (ср. также [Кибрик 2003: 249]). Стандартным для классифицирующего варианта локализации Inter можно считать набор употреблений, представленный в арчинском языке. Согласно [Кибрик 1977: 161-163], локализация Inter здесь сочетается со следующими семантическими классами лексем

• «вещества, не ограниченные собственной естественной формой (жидкие, массо-образные, сыпучие, газообразные)»- 'кровь', harq 'сметана', huq' 'дым', ос' 'огонь', fan 'вода', кЬл 'мука';

• «неограниченное водное пространство»: haltera 'река', tat 'море';

• «нерасчлененная совокупность предметов»: balk'i 'куча', ton 'стадо', х.ак 'лес', я/ог'селение';

• «собирательное название сорта растений, фруктов»: arqlut'орехи', a/ns 'яблоки'", /пас'крапива (собир.)', рИ'пук (собир.)'.

Классифицирующий вариант локализаций In и Inter представляет собой, таким образом, наиболее простой способ разграничения двух показателей, выражающих нахождение во внутренней области ориентира. Во многих языках, однако, стройное дополнительное распределение относительно двух классов ориентиров нарушается вследствие того, что некоторое подмножество ориентиров сочетается не со «своим» показателем, например, нахождение в полом контейнере обозначается при помощи показателя Inter.

Подобные «нарушения» можно разделить на две группы. В одном случае дополнительное распределение показателей In и Inter сохраняется, т.е. показатели сочетаются с двумя непересекающимися классами ориентиров, но разграничение локазателей проходит не точно по линии 'полый контейнер' ~ 'аморфное вещество', а сдвигается в ту или иную сторону. Обычно практически это означает, что некоторое подмножество полых контейнеров обозначается при помощи локализации In ier. Примером нарушений такого рода представлен в багвалинском языке, где локализация Inter, помимо характерных для нее контекстов с ориентирами-массами, сочетается также с некоторыми другими классами ориентиров: названиями частей тела (ср. 'в голове', 'в кулаке', 'в глазу', 'в кишке', 'в ухе'), помещений и предназначенных для людей замкнутых пространств ('в комнате', 'в доме', 'в машине'), некоторых емкостей ('в кружке', 'в наперстке'), некоторых пространств ('на годекане', 'на площади', 'на участке для покоса').

Другой случай нарушения дополнительного распределения связан с тем, что нахождение в том или ином типе ориентира свободно выражается обоими показателями локализаций, т е формальные ограничения на образование именных форм отсутствуют Тем самым, появляются основания проводить между формами локализаций In и Inter от одной лексемы семантические различия.

В акушинском диалекте даргинского языка при названиях аморфных веществ допустимо использование обеих локализаций, причем между ними существует семантическое различие. Использование локализации Inter в подобных контекстах является немаркированным и указывает на то, что объект находится во внутренней области ориентира, который по своим физическим характеристикам является аморфным веществом. Употребление локализации In, напротив, вносит дополнительный семантический компонент. Описываемая ситуация в этом случае рассматривается не столько как ситуация физического нахождения объекта внутри ориентира, сколько как описание свойств ориентира Использование локализации IN в сочетании с названием аморфного вещества указывает на то, что объект, находящийся внутри ориентира, рассматривается как составная часть этого ориентира.

В агульском языке все случаи конкуренции между локализациями In и Inter также связаны с возможностью использования показателя In в контекстах с аморфным веществом или совокупностью, тогда как противоположная ситуация — использование локализации Inter в сочетании с названием полого контейнера— невозможна Однако в агульском языке вариативность употребления двух локализаций служит для обозначения другого семантического контраста. Использование локализации Inter указывает на то, что описываемый объект находится в пространстве, которое полностью занято некоторой массой или совокупностью, и/или сам является одним из тех элементов, которые занимают свободное пространство. Для локализации Inter в агульском языке более важным являются не столько физические свойства ориентира, сколько осмысление объекта как одного из элементов, занимающих пространство наряду с другими подобными элементами. Употребление локализации In, напротив, предполагает, что ориентир концептуализуется не как масса или совокупность, занимающая некоторое пространство, а как вместилище, в котором содержится описываемый объект. Нередко локализация In при названиях аморфных веществ используется в тех ситуациях, где конкретные свойства ориентира находятся на втором плане и входят в пресуппозицию высказывания. Кроме того, ярким отличием агульского языка от всех остальных языков (в том числе и от близкородственного табасаранского) является использование локализации Inter для обозначения нахождения между ориентирами (между нашими домами два дома стоит).

Наконец, третий вариант семантически мотивированного распределения локализаций in и Inter представлен в табасаранском языке. В отличие от всех остальных языков отклонение от дополнительного распределения этих показателей происходит в обе стороны, т е обе локализации могут сочетаться и с названиями аморфных веществ, и с названиями полых контейнеров. Как и в агульском языке, использование локализации In при аморфных веществах указывает на то, что конкретные физические свойства ориентира в данном высказывании неважны. Употребления локализации INTER при ориентирах, не являющихся аморфными вещества, распадаются на несколько классов. Во-первых, локализация Inter в табасаранском языке употребляется при таком классе ориентиров, который условно может быть назван «рамки». Характерным примером такого рода ориентиров является, например, окно (вставлять стекло в окно). Во-вторых, локализация inter используется для обозначения нахождения в ориентирах, входящих в таксономический класс «отверстия» (дыры, щели, отверстия — я засунул бумажку в дырку). В-третьих, как и в агульском языке, табасаранский показатель inter также может обозначать нахождение между ориентирами. Однако, в отличие от агульского, здесь накладываются более сильные ограничения, а именно: показатель Inter может обозначать нахождение между (двумя) предметами только в том случае, если описываемый объект плотно зафиксирован, зажат между ними (между зубами застряла соринка).

Таким образом, локализация Inter в табасаранском языке используется только в том случае, если все внутреннее пространство ориентира полностью вовлечено в описываемую пространственную ситуацию, т.е. объект занимает все внутреннее пространство ориентира, тогда как локализация IN указывает на то, что объект свободно размещается во внутренней области ориентира. При этом здесь, как и во всех других нахско-дагестанских языках, наблюдается определенная корреляция между типом ориентира и пространственным показателем: полые контейнеры обычно обозначаются при помощи локализации In, а аморфные вещества тяготеют к локализации Inter. Однако мотивация для этой корреляции совершенно иная, чем в языках классифицирующего типа. В табасаранском языке такая корреляция оказывается естественным следствием семантики локализаций. Аморфные вещества, по определению, не имекгг внутренней полости, а значит, объект занимает «все внутреннее пространство». Контейнеры, напротив, всегда имеют внутреннюю полость и, тем самым, естественной является тенденция к оформлению ориентиров этого типа показателем локализации In. Однако корреляция между типом ориентира и показателем локализации не является абсолютной, причем нарушения возможны в обе стороны.

Как и в агульском языке, локализация IN может быть употреблена при названиях аморфных веществ, если физические характеристики конкретного ориентира не релевантны, а описывается просто нахождение внутри некоторого ориентира. Локализация INTER употребляется при названиях ориентиров, обладающих внутренней полостью, обычно в том случае, если описываемый объект занимает всю внутреннюю полость ориентира, а его положение в пространстве фиксировано. При этом внимание особенно акцентируется на границах ориентира, на том, что объект занимает все пространство, как бы «зажат» между границами внутренней полости ориентира, которые ограничивают свободу перемещения объекта. Тем самым, материал табасаранского языка позволяет разграничить два различных типа ситуаций нахождения внутри ориентира, которые можно назвать «свободное вмещение» и «плотное вмещение». Различие между этими разновидностями нахождения внутри ориентира заключается в том, что 1) объект занимает все внутреннее пространство ориентира, и 2) нередко положение объекта внутри ориентира строго фиксировано.

В свете обнаруженного в табасаранском языке противопоставления локализаций In и Inter по свободному / плотному вмещению объекта в ориентир, как кажется, более ясными становятся отклонения от строгого распределения по типу ориентира в багвалинском языке. В частности, можно отметить, что с локализацией Inter в багва-линском языке сочетаются названия таких полых контейнеров, которые в наибольшей степени предполагают плотное вмещение объекта Тем самым, можно предположить, что расширение сферы употребления локализации inter в багвалинском языке связано не только с формально-морфологическими (утрата локализации in), но и с семантическими причинами Сформулировать семантические основания можно, например, следующим образом. В связи с утратой локализации In в багвалинском языке происходит процесс распределения функций этой локализации между двумя другими показателями. Ориентиры, нахождение в которых предполагает скорее свободное вмещение, переходят в сферу употребления послелога hinu 'внутри', тогда как ориентиры, нахождение в которых обычно связано с плотным вмещением объекта, сочетаются с показателем локализации Inter. Таким образом, в багвалинском языке, возможно, происходит процесс перехода от классифицирующей системы к семантически мотивированной системе табасаранского типа (в которой плотное вмещение выражается показателем Inter, а свободное вмещение — послелогом hinu 'внутри').

В заключение раздела, посвященного семантике локализации Inter в нахско-дагестанских языках, отмечается одна особенность этой локализации в нахских языках. В отличие от всех остальных языков, чеченский и ингушский языки, согласно существующим описаниям, обладают одной формой локализации Inter, которая выражает все основные локативные роли ориентира. Иными словами, одна и та же форма используется для обозначения нахождения, движения к ориентиру, удаления от ориентира и движения через ориентир, где в качестве ориентира выступает аморфное вещество.

В разделе 3.2. рассматриваются возможные параллели к нахско-дагестанским показателям локализации Inter. Показатели классифицирующего типа в целом довольно широко распространены в языках мира. В частности, такие показатели характерны для многих языков Северной и Южной Америк (например, вакашских и карибских). Показатели с семантически мотивированным распределением, видимо, встречаются гораздо реже По крайней мере, нам не удалось обнаружить надежных примеров языков с показателями такого типа (не исключено, правда, что некоторые такие показатели в грамматиках могли быть причислены к классифицирующим). Интересно, однако, что в отдаленная параллель локализации Inter в дагестанских языках обнаружена в польском языке, где движение внутрь ориентира может быть обозначено как предлогом w с аккузативом, так и предлогом do с генитивом. Нейтральным способом описания ситуации движения внутрь ориентира в польском языке является сочетание предлога do с родительным падежом. Тем не менее, сочетание предлога w с винительным падежом также частично сохраняет свои пространственные употребления. Основные пространственные употребления предлога w с аккузативом в польском языке перечислены в разделе 3.2.2.1. В целом, можно сказать, что сфера употребления предлога w с винительным падежом в польском языке довольно сильно напоминает сферу употребления локализации Inter в табасаранском языке. Изученный материал позволяет сделать вывод о том, что, как и в табасаранском языке, в польском языке грамматикализовано противопоставление свободного и плотного вмещения — предлог w с аккузативом служит для обозначения плотного вмещения, тогда как предлог do с генитивом используется в случае свободного вмещения. При этом в польском языке различие между свободным и плотным вмещением реализуется только в лативе (движение к ориентиру), тогда как в эссиве и элативе оно нейтрализовано. В разделе 3.2.2.2. рассмотрена другая славянская параллель локализации Inter: предлог в в сочетании с формой «второго предложного» падежа в русском языке.

В главе 4 («Непространственные употребления контактных локализаций») рассматриваются непространственные употребления локализаций Inter и Cont в нахско-дагестанских языках. Наиболее характерны такие употребления для локализации Cont, тогда как локализация Inter в непространственных значениях используется гораздо реже. Выражаемые показателями контактных локализаций непространственные значения распределены по четырем группам. В разделе 4.1. рассматриваются наиболее близкие к пространственной сфере пространственно-метафорические употребления контактных локализаций. Под пространственно-метафорическими понимаются такие употребления, при которых происходит смена таксономического класса объекта и/или ориентира, сам же тип описываемого отношения между объектом и ориентиром в целом не изменяется (в него вошли злые духи). Использование контактных локализаций в пространственно-метафорическом типе употреблений связано, прежде всего, с показателями, выражающими нахождение внутри ориентира. В большинстве рассматриваемых нами языков в этом типе контекстов используется исключительно локализация Inter Только в агульском и табасаранском языках такие употребления наблюдаются у локализации Cont, которая в этих языках также выражает нахождение внутри ориентира.

Раздел 4.2. посвящен описанию сирконстантных значений (не связанных с моделью управления конкретного глагола или группы глаголов), выражаемых показателями контактных локализаций в языках нашей выборки. Здесь выделены такие значения, как электив (один из братьев), материал изготовления (из мяса сделал котлеты), причина (от этом болезни он умер), временная локализация (в этот день) и эталон сравнения (выше брата). Для большинства сирконстантных значений семантическая связь с пространственными употреблениями достаточно очевидна и может быть естественным образом объяснена. Только для значения эталона сравнения, представленного только в андийских языках, убедительно объяснить связь с исходными пространственными контекстами не удается

В разделах 4.3. и 4.4. характеризуется использование контактных локализаций для кодирования, соответственно, периферийных и ядерных семантических ролей. К числу периферийных семантических ролей, выражаемых контактными локализациями в нахско-дагестанских языках, относятся следующие роли- актант при глаголах слабого контакта и физического воздействия (дотронулся до него пальцем, коснулся стола, ударил по руке, поцеловал в щеку), роль препятствия (ударился ногой об камень), посессор (у меня есть книга), исходный посессор (забрать у брата книгу), источник информации (спросить у отца), адресат речи (сказать отцу), нежелательный участник ситуации (спрятаться от отца), тема при глаголах речи и ментального состояния (думать, тать об этом). Как и в случае сирконстантных значений, периферийные семантические роли, выражаемые контактными локализациями, в целом хорошо соотносятся с пространственными употреблениями этих локализаций, так что исходная пространственная метафора, лежащая в основе того или иного значения, в большинстве случаев очевидна.

В число ядерных аргументов, которые могут в нахско-дагестанских языках оформляться показателями контактных локализаций, входят все основные типы ядерных семантических ролей. Агентивный тип употреблений локализации Сокг в некоторых языках (цахурском, андийских и цезских) представлен значением так наз. ненамеренного агенса: участника, который совершает действие случайно, не желая этого, не контролируя ситуацию (мальчик нечаянно сломал карандаш ~ у мальчика сломался карандаш). Близким к участнику с ролью ненамеренного агенса являются субъекты при глаголе 'мочь', 'встречать', 'находить', 'забывать', 'понимать', которые также могут кодироваться показателем локализации Сокт. Последние употребления относятся скорее уже к экспериенциальной сфере, которые представлены только в цахурском и годоберинском языках. Использование контактных локализаций для оформления роли стимула засвидетельствовано в андийских и цезских языках, где локализация Соэт употребляется при различных по своей семантике глаголах: 'бояться (кого)', 'верить (кому)', 'смотреть (на)' и т.д. Семантическая роль пациенса в ее прототипическом случае во всех нахско-дагестанских языках выражается при помощи наименее маркированного падежа — номинатива. В то же время в андийских языках при глаголах физического воздействия показателем конт-эссива оформляется участник, который подвергается воздействию. Такое кодирование, очевидно, связано с тем, что данный участник осмысляется как локус, на который осуществляется воздействие. Однако в тех случаях, когда в качестве локуса выступает не часть объекта (ударить мальчика по руке), а объект в целом (ударить мальчика), конт-эссив совмещает в себе черты локативной семантики с кодированием пациенса. В андийских и западноцезских языках также зафиксировано использование локализации cont для обозначения каузируемого участника в каузативной конструкции. Наконец, весьма редкий тип употреблений представлен в некоторых языках аваро-андийской группы, например, в аварском и багвалин-ском языках, где засвидетельствовано использование локализации Inter при симметричных предикатах для обозначения второстепенного участника описываемой ситуации (подраться с братом).

Глава 5 («Контактные локализации в диахроническом аспекте») посвящена описанию контактных локализаций с диахронической точки зрения. В этой главе рассматривается семантическая эволюция локализаций inter и Cont, т.е. из чего возникают и во что превращаются контактные локализации в процессе диахронической эволюции. Здесь предлагается реконструкция хода семантического развития контактных локализаций на основании доступного нам материала этимологически тождественных показателей в нахско-дагестанских языках. При сопоставлении показателей в нахско-дагестанских языках и отнесении их к одному и тому же праязыковому показателю мы опираемся на прасеверокавказскую реконструкцию С.А. Старостина. Непосредственно информация об этимологии показателей локализации в нахско-дагестанских языках была почерпнута из «Северокавказского этимологического словаря» С.А. Старостина и СЛ. Николаева [Nikolayev, Starostin 1994] и работ М.Е. Алексеева [Алексеев 198516; Алексеев 198817; Алексеев 2003].

В разделе 5.1. обсуждаются два общих сценария, по которым в языке могут в языках могут развиваться системы с расщепленным кодированием локализаций. Эти два сценария соответствуют двух логически возможным альтернативам: либо расщепленное кодирование существует с самого начала, т.е. показатели, например, локализаций Super и Cont развиваются одновременно (параллельное развитие), либо оно возникает в результате семантических изменений, при которых в данную семантическую зону проникает показатель с каким-либо иным исходным значением (последовательное развитие). Именно этот путь развития представлен в доступном для реконструкции нахско-дагестанском материале, т.е. в большинстве случаев имеются свидетельства того, что показатели контактных локализаций Inter и Cont ранее имели какое-либо другое пространственное значение и только в ходе семантического развития, наряду с локализациями In и Super, приобрели значение нахождение внутри или на поверхности ориентира. Для показателей же локализаций In и Super эти пространственные значения во всех случаях являются исконными, т.е. на обозримой временной глубине (т.е. по меньшей мере на правосточнокавказском уровне) для этих показателей реконструируются значения нахождения внутри и на поверхности ориентира.

Во втором разделе на материале показателей-когнатов исследуются пути диахронической эволюции контактных локализаций в нахско-дагестанских языках. Сначала последовательно рассматривается семантика показателей-когнатов, и на этом основании для каждого праязыкового показателя реконструируется исходное значение и пути диахронического развития, которые привели к современному состоянию в языках-потомках. Кроме того, здесь рассматривается и диахроническое развитие пространственных показателей, которые приводились в главах 2 и 3 в качестве возможных типологических параллелей к локализациям INTF.r и cont. В разделе 5.2.7. все полученные пути семантической эволюции сгруппированы в зависимости от локализации (Inter/Cont) и роли локализации (источник/результат) в переходе. Результатом оказался очень компактный список возможных источников и результатов развития локализаций Inter и Cont в нахско-дагестанских языках Интересно, что засвидетельствованные пути развития аналогов контактных локализаций в европейских языках демонстрируют те же самые модели диахронического развития. В работе зафиксированы следующие семантические переходы: 'Inter' —► 'Cont', 'движение к ориентиру' —» 'Cont', 'препятствие' (ударился ногой об камень) —► 'Cont', 'Cont' —► 'Inter', 'Cont' —> 'super' (в нерасшепленной системе), 'Cont' непространственный показатель (сохранение различных непространственных употреблений при утрате исходного пространственного значения), 'Cont' —> 'Inter', 'In' (в нерасщепленной системе) —► 'Inter', 'Inter' —► 'In' (в нерасщепленной системе).

В Заключении обобщаются основные результаты работы: Во-первых, были подробно изучены пространственные употребления показателей локализации Cont в нахско-дагестанских языках. Результатом исследования стало деление пространственных употреблений на два различающихся по своему поведению класса- центральные (ситуации контакта поверхностей) и периферийные (прочие пространственные конфигурации). В зависимости от повеления в зоне центральных употреблений среди показателей локализации Cont в нахско-дагестанских языках были выделены три базовых типа (условно называемые агульским, бежтинским и цезским) На поведение показателей Cont в зоне центральных употреблений влияние оказывают две характеристики пространственной ситуации: тип контакта (свободный/плотный) и степень вовлеченности ориентира в ситуацию (только поверхность или ориентир в целом). Кроме того, были подробно изучены периферийные употребления локализации Cont, а также поведение этих показателей в элативных, пролативных и семантических элативных контекстах.

Во-вторых, были детально исследованы пространственные употребления локализации Inter. Было показано, что показатели этой локализации распределяются по двум типам: классифицирущий (выбор показателя задается физическими характеристиками ориентира) и семантически мотивированный (показатель выбирается на семантических основаниях). Особенно интересный случай второго типа показателей представлен в табасаранском языке, где можно говорить о различении двух типов нахождения внутри: плотное вмещение и свободное вмещение.

В-третьих, для каждой из изучаемых локализаций были приведены примеры некоторых пространственных показателей в европейских языках, которые могут рассматриваться как семантические параллели показателям Inter и Cont. Было показано, что употребление некоторых предлогов и падежей в европейских языках во многом

регулируется теми же механизмами, что и употребление контактных локализаций в нахско-дагестанских языках.

В-четвертых, в работе изучены непространственные употребления контактных локализаций. Наиболее интересным результатом этой части работы стало обнаружение того, что инвентарь непространственных употреблений контактных локализаций не зависит непосредственно от пространственной семантики. В частности, все показатели CONT, независимо от того, к какому из выделенных семантически типов они относятся, имеют примерно одинаковый набор непространственных употреблений. По-видимому, наиболее важным при развитии непространственных употреблений является само наличие противопоставлениях двух показателей Cont и Super в той или иной топологической зоне, а не тонкости пространственной семантики самого показателя Cont.

Наконец, в-пятых, в диссертации были рассмотрены пути диахронической эволюции контактных локализаций. Наиболее распространенным источником локализации Cont является значение движения к ориентиру.

Таким образом, на материале нахско-дагесганских языков в работе сделан ряд обобщений о возможных семантических противопоставлениях в рамках системы с расщепленным кодированием поверхности или внутренней области. Полученные в работе результаты являются важным вкладом в типологическое изучение пространственных значений и существенно расширяют наши представления о концептуализации различных пространственных конфигураций в языке.

Актуальность диссертации определяется тем, что до настоящего времени не было создано ни подробных описаний локализаций inter и Cont в отдельных на-хско-дагестанских языках, ни обобщающих работ, посвященных семантике этих показателей в межъязыковом аспекте. Семантика локализации Inter и в традиционном дагестановедении, и в других кавказоведческих традициях описывается в терминах физических свойств ориентира, а именно, считается, что локализация Inter употребляется в том случае, когда ориентир представляет собой аморфное вещество или совокупность однородных элементов. Такая локализация системно противопоставлена локализации In, сфера употребления которой ограничена названиями полых вместилищ типа кувшина, сундука и под. Значение показателей Cont в традиционном дагестановедении описывается в терминах ориентации поверхности — считается, что локализация Cont выражает нахождение на вертикальной поверхности. По параметру «ориентация поверхности» такой показатель в языке противопоставлен другому показателю, который указывает на то, что ориентиром в данной ситуации является горизонтальная поверхность (локализация Super). В грамматических описаниях, созданных в рамках московской кавказоведческой школы (А.Е. Кибрик, М.Е. Алексеев, Я.Г. Тестелец, М.А. Даниэль и др.), подробные описания пространственных употреблений локализации Cont отсутствуют, а при общей характеристике этой локализации приписывается толкование 'вплотную, в полном контакте с ориентиром.

Цель настоящего исследования состоит в детальном и полном описании семантики показателей локализаций inter и Cont в нахско-дагестанских языках. Иными словами, в настоящей работе нас интересует, каким образом устроено распределение показателей локализации в парах In ~ Inter и Super ~ Cont и от каких характеристик пространственной ситуации зависит выбор показателя при описании нахождения на поверхности или внутри ориентира. Указанные предмет и цель настоящего исследования обусловили постановку и последующее решение следующих конкретных задач:

• описать для локализаций Inter и Cont в конкретных нахско-дагестанских языках семантические параметры, влияющие на использование этих показателей при описании пространственных конфигураций; определить, каковы семантические отличия этих показателей от показателей смежных семантических зон (In или Super);

• структурировать рассматриваемый фрагмент семантического пространства, т.е. определить, какой набор параметров межъязыкового варьирования в сфере контактных локализаций можно выделить на материале нахско-дагестанских языков и каким образом эти параметры взаимодействуют друг с другом;

• найти за пределами нахско-дагестанской семьи ряд типологических параллелей рассматриваемым пространственным показателям, описать их семантику и понять, какова степень сходства найденных параллелей с показателями локализаций Cont и Inter в нахско-дагестанских языках;

• выяснить, каков «метафорический потенциал» контактных локализаций, т.е. какие непространственные употребления характерны для них в нахско-дагестанских языках;

• наконец, определить, каковы пути диахронической эволюции показателей с контактным значением, т.е. как возникают такие пространственные показатели, какой путь эволюции они проходят и во что превращаются после утраты ими контактных значений.

Используя обобщающий термин «контактные локализации» по отношению к локализациям inter и cont, мы, прежде всего, опираемся на известную работу А.Е. Кибрика [Кибрик 1970], который предложил отличать локализации Inter и Cont от локализаций In и Super в дагестанских языках при помощи различительного признака «контактность/неконтактность». Помимо этого, имеются и другие основания для такого объединения локализаций Inter и Cont в рамках одной категории. Во-первых, в ряде языков, относящихся к различным подгруппам внутри нахско-дагестанской семьи, представлена совмещенная локализация Inter/Cont, т.е. обе локализации выражаются одним и тем же показателем. Во-вторых, даже поверхностный обзор средств выражения локализаций Inter и Cont в дагестанских языках показывает, что этимологически тождественные показатели в близкородственных языках могут использоваться как для обозначения локализации inter, так и для обозначения локализации Cont. Тем самым, очевидным является наличие диахронических (а значит, и семантических) связей между значениями, выражаемыми локализациями Inter и Cont. Наконец, в ряде случаев наблюдается «неустойчивое» поведение ряда пространственных значений: в части языков некоторое значение выражается при помощи локализации Cont, тогда как в другой части языков для выражения этого же значения используется показатель inter. Таким образом, локализации inter и Cont можно рассматривать как единый континуум значений, в котором разные языки выбирают разные фрагменты. В некоторых языках (агульском, табасаранском, цезском) в этом континууме выделены два фрагмента, т.е. в системе локализаций представлены обе локализации. В других же языках грамматически оформлен только один из этих фрагментов: inter (ахвахский, аварский, арчинский) или Cont (бежтинский, цахурский).

Научная новизна настоящего диссертационного исследования заключается в том, что в ней впервые на материале нахско-дагестанских языков детально исследуется система значений показателей контактных локализаций и устанавливается семантическое распределение между показателями, выражающими нахождение в одной и той же топологической зоне (нахождение на поверхности ориентира и нахождение внутри ориентира). Кроме того, впервые обосновывается возможность типологического изучения подобных показателей, и приводятся типологические параллели к рассматриваемым нахско-дагестанским показателям.

Материалом для данного исследования послужили именные суффиксы с пространственным значением в языках нахско-дагестанской семьи. Кроме того, в качестве типологических параллелей к изучаемым нахско-дагестанским показателям была также рассмотрена семантика некоторых предлогов в германских (нидерландский, фризский, немецкий) и славянских языках (польский, русский, сербохорватский), а также локативные падежи в финском языке. Наряду с существующими грамматическими описаниями, главным источником информации о семантике рассматриваемых показателей была непосредственная работа с носителями языков. Для ряда языков (агульский, лезгинский, табасаранский) информация об употреблении пространственных показателей была получена из оригинальных текстов.

Теоретически значимые результаты исследования. На материале нахско-дагестанских языков для каждой из рассматриваемых контактных локализаций Inter и Cont показано, какие параметры пространственной конфигурации могут влиять на выбор показателя при описании нахождения на поверхности ориентира или нахождения внутри ориентира. Вопреки традиционным приемам описания контактных локализаций, показано, что в большинстве случаев физические характеристики ориентира (такие, как ориентация поверхности или структура ориентира) не оказывают влияния на выбор пространственного показателя. Также в работе наглядно продемонстрированы преимущества метода «внутригенетической типологии», позволяющей детально описать варьирование в том или ином фрагменте семантического пространства, в том числе и в сфере контактных локализаций.

Практическое значение. Результаты работы могут найти применение при написании грамматик и создании словарей различного типа, а также в ходе полевых исследований малоизученных и неизученных языков. Представляется также, что результаты настоящей работы должны послужить основой для дальнейших типологических исследований в данной области, а также могут применяться в сравнительно-историческом языкознании при формулировании гипотез о диахроническом развитии тех или иных грамматических показателей.

Настоящее диссертационное исследование было посвящено изучению семантики так наз. «контактных» локализаций в нахско-дагестанских языках. Основная цель нашей работы заключалась в том, чтобы описать сферу употребления этих показателей. Прежде всего, нас интересовали пространственные употребления контактных локализаций, т.е. то, каким образом устроено распределение показателей локализации в парах In ~ Inter и Super ~ Cont и от каких характеристик пространственной ситуации зависит выбор показателя при описании нахождения на поверхности или внутри ориентира. Основные результаты нашей работы можно обобщить следующим образом.

Во-первых, были подробно изучены пространственные употребления показателей локализации Cont в нахско-дагестанских языках. Результатом исследования стало деление пространственных употреблений на два различающихся по своему поведению класса: центральные (ситуации контакта поверхностей) и периферийные (прочие пространственные конфигурации). В зависимости от поведения в зоне центральных употреблений среди показателей локализации Cont в нахско-дагестанских языках были выделены три базовых типа (условно называемые агульским, бежтинским и цезским). На поведение показателей CONT в зоне центральных употреблений влияние оказывают две характеристики пространственной ситуации: тип контакта (свободный/плотный) и степень вовлеченности ориентира в ситуацию (только поверхность или ориентир в целом). Кроме того, были подробно изучены периферийные употребления локализации CONT, а также поведение этих показателей в элативных, пролативных и семантических элативных контекстах.

Во-вторых, были детально исследованы пространственные употребления локализации Inter. Было показано, что показатели этой локализации распределяются по двум типам: классифицирущий (выбор показателя задается физическими характеристиками ориентира) и семантически мотивированный (показатель выбирается на семантических основаниях). Особенно интересный случай второго типа показателей представлен в табасаранском языке, где молено говорить о различении двух типов нахождения внутри: свободное вмещение и плотное вмещение.

В-третьих, для каждой из изучаемых локализаций были приведены примеры показателей в европейских языках, которые могут рассматриваться как семантические параллели показателям Inter и Cont. Было показано, что употребление некоторых предлогов и падежей в европейских языках во многом регулируется теми же механизмами, что и употребление контактных локализаций в нахско-дагестанских языках.

В-четвертых, в работе изучены непространственные употребления контактных локализаций. Наиболее интересным результатом этой части работы стало обнаружение того, что инвентарь непространственных употреблений контактных локализаций не зависит непосредственно от тонкостей пространственной семантики. В частности, все показатели CONT, независимо от того, к какому семантическому типу они относятся, имеют примерно одинаковый набор непространственных употреблений. По-видимому, наиболее важным при развитии непространственных употреблений является само наличие противопоставлениях двух показателей в той или иной топологической зоне.

Наконец, в-пятых, в диссертации были рассмотрены пути диахронической эволюции контактных локализаций. Интересно, что наиболее распространенным источником локализации Cont является значение движения к ориентиру.

Таким образом, на материале нахско-дагестанских языков в работе сделан ряд обобщений о возможных семантических противопоставлениях в рамках системы с расщепленным кодированием поверхности или внутренней области. Полученные в работе результаты являются важным вкладом в типологическое изучение пространственных значений и существенно расширяют наши представления о концептуализации различных пространственных конфигураций в языке. (Контактные локализации в нахско-дагестанских языках и их типологические параллели. Ганенков Д.С.)

Все более настоятельно заявляющая о себе задача построения сравнительной грамматики нахско-даге станок их языков с необходимостью предполагает предварительное решение целой совокупности частных вопросов дагестанской компаративистики. Настоящая работа посвящена такому ее фрагменту, как сравнительно исторический анализ системы местоимений в аваро-андо-цезских языках, включаясь, таким образом, в круг исследований, ведущихся в секторе кавказских языков Института языкознания АН СССР. Вместе с тем, известные лакуны в подготовке самой описательной базы подобной работы заставляй автора обобщить в диссертации синхронные характеристики наличных в этих языках прономинальных систем.

Таким образом, целью диссертационной работы является синхронный и диахронический анализ основных разрядов (личных, лично-указательных, а также вопросительных) местоимений аваро-андо-цезских языков в сравнительном освещении»

В сферу нашего исследования входит материал четырнадцати языков западных районов Дагестанской ССР, а именно: аварского, андийского, ботлихского, годоберинского, чамалинского, тиндин-ского, багвалинского, каратинского, ахвахского, цезского, тянухского, хваршинского, бежтинского и гунзибского языков. В отдельных случаях для сравнения привлекаются параллели и соответствующие материалы из родственных дагестанских и нахских языков.

В настоящем исследовании предлагается общая морфологическая характеристика указанных местоимений, освещается их роль и характер функционирования в системе языка, рассматривается состав основ с привлечением данных диалектов и говоров» Важный аспект составляет изучение истории рассматриваемых местоименных систем с опорой на гипотетически восстанавливаемое праязыковое состояние),

Материал» анализируемый в работе, в основном, почерпнут из существующих словарей, текстов и грамматических обзоров отдельных языков, частично собран самим диссертантом во время его научных командировок, организованных Институтом языкознания АН СССР в 1983-84 гг., а такие в летние каникулы 1982-1984 гг. Пользуясь случаем, диссертант выражает свою искреннюю признатель ность и благодарность носителям языков, диалектов и говоров, оказавшим ему болыцую помощь и содействие во время записей на месте.

Фактический материал приводится в нашей работе в фонетической транскрипции, основанной на практическом алфавите литературных дагестанских языков с применением некоторых дополнительных знаков, связанных со спецификой исследуемых языков. Реконструируемые праформы записываются в общепринятой кавказоведческой транскрипции.

Работа выполнена в секторе кавказских языков Института языкознания АН СССР под руководством старшего научного сотрудника доктора филологических наук С.М.Хайдакова.

Местоимение - своеобразная часть речи. Состав слов, входящих в неё, по сравнению с другими классами слов в количественном отношении немногочислен. Однако по частоте своего употребления они, пожалуй, не уступают наиболее употребительным знаменательным частям речи. Обще пригнана и содержательная специфика местоимений.

В историческом плане роль местоимений г языке также исключительно велика. Поэтому не случайно местоимения представляют собой одну из наиболее очевидных языковых универсалий. Сфера применения прономинальной лексики очень широка, поскольку в речевом общении неизбежны указания на определенное лицо, предмет или его определенное качество, а это и составляет одну из основных особенностей местоимений.

Местоимения не имеют абсолютного значения. Их семантика, прежде всего, относительна, поскольку они "служат показателями отношений предмета или лица к тем или иным явлениям; при известных условиях местоимения могут оказаться заместителями каждого вообще названия предмета, лица или быть присоединены к кавдому вообще предмету, лицу для обозначения его отношений к другим предметам, лицам"1.

К разряду местоимений относятся слова, которые являются наиболее общими, отвлеченными от конкретной действительности обозначениями предметов или признаков, В речевых произведениях они постоянно соотносятся с теми или иными лицами, вещами, признаками.

Любое местоименное слово, если взять его в отрыве от контекста или в контексте без связи с относящимся к нему словом» всегда содержит в себе только общее, неопределенное и неконкретное значение. Так, авар, дун "я" (1,П,Ш кл.), мун "ты" (1,П,Ш кл.), дов "он" (I ыи), щий "кто?" (П кл.), щиб "что?" (1 кл.) сами по себе не несут никаких конкретных значении, которые можно было бы отнести к постоянным объектам, что, например, свойственно существительным, которые являются конкретными названиями денотатов, или другим частям речи, обозначающим признаки, количество, действие или состояние предметов.

Тесно связанная с высокой степенью абстракции эта общность семантики считается свойством, присущим всем местоименным словам. Общность значений последних глубоко определена в кратком замечании В.И.Ленина: "Это?" Самое общее слово» Кто это? Я. Все люди я. Чувственное вообще? Это есть общее и т.д. и т.д. "Этот? Всякий есть этот".

То, что местоимения содержат в себе самое общее, абстрактное значение, а в контексте речи относят его к конкретным предметам и их признакам, является важнейшей особенностью основного ядра слов, принадлежащих к категории местоимения. Последнее не называет прямо предметов, а только указывает на них.

Таким образом, свое конкретное значение прономинальные лексемы приобретают только в контексте и в определенной ситуации речи. Местоименные слова, какими бы ни были они общими, всегда приобретают определенные, конкретные значения, будучи связанными с другими словами в определенной синтагме.

Местоимения, как известно, определяют действительность, прежде всего, в ее отношении к говорящему лицу.

Так, личное местоимение "я", обозначая вообще говорящее лицо, в процессе речи отождествляет любой предмет, одушевленный или даже неодушевленный (если речь содержит олицетворение) с лицом говорящим. Иначе говоря, это местоимение устанавливает отношение любого предмета к первому лицу речи. Местоимение "ты" отождествляет любой предмет со вторым лицом речи, т.е. с ее адресатом.

Происхождение рассматриваемого класса слов относится к очень отдаленной эпохе существования языка. Об этом свидетельствуют, во-первых, общность значений местоимений, которая резко выделяет их из других частей речи, в том числе - существительных, прилагательных и др., а, во-вторых, сохранение в их основах и окончаниях отдельных, архаичных языковых форм. На древность происхождения местоименных слов указывает также и то, что некоторые из них в ходе развития языка трансформировались в другие грамматические категории (посессивную флексию имен и личные окончания глаголов). В сфере местоименной парадигмы можно обнаружить и нередко обнаруживается ее неоднотипность - она образовалась на базе разных супплетивных основ, являющихся признаком долгого пути их исторического развития.

Категория местоимения представляет большой теоретический интерес. Общеизвестно, что грамматическая природа местоимений очень сложна и разнообразна не только в дагестанских языках. Сложность эта, прежде всего, проявляется в том, что конкретное местоимение - это не только определенная часть речи, но и важное средство, скрепляющее различные элементы предложения между собой, передающее отношение одного предложения к другому.

Местоименная система аваро-андо-цезских языков представляет теоретический интерес уже в силу целого ряда ее конкретных характеристик (ср. неравномерную представленность в ней таких элементов, как оппозиция инклюзив эксклюзив в личных местоимг ниях, неполная выдержанность пятичленной системы указательных местоимений, зачаточное состояние притяжательных местоимений и т.п.).

Дагестанские местоимения обычно рассматриваются как замкнутый, изолированный класс слов. Однако эту замкнутость местоименной системы не следует понимать абсолютно. В частности, она сыграла огромную роль в формировании грамматического строя всех аваро-андо-цезских языков в целом, в историческом процессе оформления и склонения имен. Некоторые местоимения послужили основой для образования многих наречий.

С исторической точки зрения все местоимения органически взаимосвязаны не только специфичностью своих функций в системе соотнесенных ле к с ико-граммэтических разрядов слов, но и общностью происхождения от так называемых местоименных корней, внутренней структурной спаянностью, наличием в их флективной системе только им свойственных аффиксов-флексий, наличием специфических средств и способов словообразования, специфическими закономерностями своего развития. Исследование исторического процесса формирования и развития аваро-андо-цезских местоимений имеет, следовательно, немаловажное значение для: I) характеристики самой сущности местоимений как особой, самостоятельной части речи; 2) характеристики процесса становления той обобщенности смыслового содержания, которая так типична для местоимений; 3) определения той синкретичности словообразования и формо образования, которая является наиболее характерной для местоимений; 4) определения не только общих, но и своеобразных черт в образовании, структуре, составе и употреблении местоимений в каждом из современных аваро-андо-цезских языков; 5) характеристики тех специфических тенденций, закономерностей, которые обнаруживаются в истории развития местоимений и которые весьма существенны для воссоздания истории лексического фонда и грамматического строя современных аваро-андо-цезских языков, а также их общей основы в виде общедагестанского состояния.

Научная новизна работы заключается в том, что здесь впервые подвергаются системному анализу местоимения аваро-андо-цезских языков. В ней впервые воссоздается и обобщенная картина развития этого разряда слов в названных языках. Настоящее исследование позволяет углубить и расширить представление о проно-ышальной системе не только аваро-андо-цезских и шире - дагестанских, но и других групп кавказских языков. Диссертационная работа является фрагментом сравнительной грамматики аваро-ан-до-цезских языков, способствующей установлению генетического родства восточнокавказских языков.

Отсутствие специальных исследований, посвященных историческому процессу формирования и развития системы аваро-андо-цезских местоимений, недостаточная изученность их истории в целом определяют актуальность, а также характер и задачи предлагаемой работы.

Воссоздание исторического процесса формирования и развития аваро-андо-цезских местоимений может быть осуществлено лишь в результате применения к исследуемым фактам и процессам сравнительно-исторического метода, ибо только сравнительно-исторический метод позволяет определять генетическое тождество сопоставляемых элементов, архаичность тех или иных явлений, новообразовавие других, их относительную хронологию.

Своеобразие целостности системы аваро-андо-цезских местоимений, исторического процесса их развития, а также производных от них образований может быть раскрыто лишь на широком языковом материале всех диалектов и говоров с привлечением релевантных данных других дагестанских языков.

В нашей работе охват местоимений ограничен. Поскольку в классификационном аспекте местоимения разделяются на три "основные" группы (личные, лично-указательные и вопросительные), то мы поставили перед собой целью рассмотреть, прежде всего, характеристики именно этих разрядов местоимений. В то же время другие разряды местоимений затрагиваются лишь по юре необходимости решения тех или иных конкретных вопросов основной проблематики.

Перечисленные разряды представляют исключительный интерес, как в синхронном, так и в диахроническом аспектах. Как было отмечено выше, к важнейшим разрядам срономинальных слов относятся личные, указательные и вопросительные местоимения, занимающие по ряду особенностей центральное место среди всех типов указательных слов. Местоимения же притяжательные, возвратные, относительные, определительные, отрицательные и другие выполняют как бы второстепенные функции, нередко производные от "основных", и здесь не рассматриваются»

Местоимения представляют собой очень ценный материал для сравнительно-исторических исследований: они почти не заимствуются и нередко сохраняют в своем составе рефлексы древних звуковых изменений, следы исчезнувших падежных и словообразующих формантов, а также способов редупликации и словосложения. От них, как от компонентов древнейшего слоя лексики, происходят многие слова других категорий, в первую очередь наречия, частицы, артикли, а также союзы и послелоги, а реже - существительные и глаголы.

Результаты работы могут иметь в кавказоведении практическое применение. Выводы и материалы исследования будут полезны при разработке основных курсов и спецкурсов по аварскому языку в университетах и педагогическом институте, при составлении его вузовских и школьных грамматик.

Как известно, местоименная система включает в себя класс довольно разноплановых как в функциональном, так и в структурно-грамматическом отношении единиц.

Прономинальной системе любых языков присущ ряд особенностей, не свойственных другим частям речи. Прежде всего, значения местоименных слов всегда зависят от речевой обстановки или ситуации. Местоимения обозначают предмет в отвлечении от его конкретных качеств и признаков.

Местоимениям аваро-андо-цезских языков свойственны основные морфологические категории существительных и прилагательных: функционирование почти во всех разрядах категории грамматических классов, различение форм единственного и множестве иного числа, употребление некоторых общих словообразовательных суффиксов и т.д. Местоимения выступают в предложении в тех же синтаксических функциях, которые присущи существительным и прилагательным, т.е. в роли подлежащего, объекта, косвенного дополнения, определения и, наконец, предиката.

Соответственно своим семантическим, морфологическим и синтаксическим признакам аваро-андо-цезские местоимения распределяются на несколько разрядов. К таким разрядам в аваро-андо-цезских языках относятся личные, лично-указательные, вопросительные, возвратные » отрицательные, определительные, неопределенные и обобщите льные местоимения. Основными из них являются первые три разряда, которые и рассматриваются в настоящей диссертации.

Особенностью аваро-андо-цезских местоимений является отсутствие среди этих разрядов относительных, притяжательных и отрицательных местоимений в собственном смысле слова. Отсутствие относительных местоимений возмещается богатым развитием причастных и деепричастных форм глагола, формы родительного падежа личных и указательных местоимений заменяют собой притяжательные местоимения, а в значении отрицательных употребляются некоторые неопределенные местоимения.

В синхронной части нашей работы мы ставили перед собой целью обобщить, прежде всего, структуру и словоизменение этих разрядов местоимений. Каждая из этих категорий характеризуется как индивидуальными особенностями, так и свойствами, сближающими ее с другими двумя категориями или с одной из них. С точки зрения своего состава и особенностей словоизменения личных местоимений аваро-андо-цезские языки обладают значительной степенью общности. К наиболее важным структурным чертам личных местоимений, объединяющих аваро-ан-цезские языки относятся; I) включение в систему личных местоимений только 1-го и 2-го лиц; 2) наличие в большинстве из них категории инклюзива ~ эксклюзива; 3) неразличение эргативного и абсолютного падежей; 4) супплетивизм основ в падежной парадигме.

В лично-указательных местоимениях, которые в отличие от личных обладают не только указательной анафорической функцией, также обнаруживается ряд сходных структурных характеристик: I) употребление их в функции личных местоимений 3-го лица; 2) наличие многоступенчатой дейпжческой системы; 3) противопоставление грамматических классов.

Особенностью вопросительных местоимений аваро-андо-цезских языков является; I) наличие в них категории классов, которая покрывает распространенное в языках мира противопоставление пктом~ "что?"; 2) супплетивизм прямой и косвенной основы в склонении; 3) отсутствие морфологически обособленных форм для выражения числа в некоторых из аваро-андо-цезских языков.

Сравнительный анализ прономинальных систем аваро-андо-цезских языков подтверждает генетическое родство характеризуемых языков и прослеживает пути их дальнейшего расхождения в ходе самостоятельного развития отдельных их групп. В процессе раздельного развития они стали формироваться в самостоятельные языки, сохраняя при этом немало важных черт, которые были характерны еще для праязыкового состояния.

Рассматриваемые в работе местоимения относятся к одной из составных частей основного словарного фонда аваро-андо-цезских языков, Из разрядов местоимений общеаваро-андо-цезского хронологического уровня наиболее архаичными, бесспорно, являются личные местоимения.

В аваро-андийских языках представлена пятичленная система личных местоимений 1-го и 2-го лица, тогда как в цезских - четырехчленная. Пятичленная система личных местоимений аваро-андий-ских языков возникает за счет различения в них двух форм 1-го лица множественного числа (инклюзива и эксклюзива). Цезские языки этой категории не сохранили.

Характерной чертой структуры аваро-андо-цезских личных местоимений является их "двухчленное" строение, сводящееся обычно к дифференцированному первому "элементу" при идентичности второго (ср.авар. д«ун "я" при м»ун "ты").

В результате произведенного анализа можно предложить реконструированные формы личных местоимений 1-го и 2-го лица единственного числа.

Противопоставление инклюзивной и эксклюзивной лексем в дагестанских языках признается исконным, а его утрату цезекими языками - вторичным явлением. Возможно, на следы существования категории инклюзива ^ эксклюзива в цезских языках указывают сохранившиеся в бежтинском языке местоимения обозначающие "присутствующего при речевом акте знакомого говорящему" (гьуни) и "присутствующего при речевом акте незнакомого говорящего" (гьуди).

Неразличение форм именительного и эргативного падежей в личных местоимениях 1-го и 2-го лица - первично.

В отличие от некоторых дагестанских языков, в которых формы личных местоимений множественного числа образуются или морфологически (ср., например, дарг. ну "я" - нуша "мы", xly "ты" L х1у«ша "вы") или изменением основы (ср., например, будух. вын "ты" - вин "вы"), для аваро-андо-цезских языков характерен лексический способ образования форм числа в личных местоимениях. Ср., например, авар, дун "я" - ниж (экскл.), нил1 (инкл.) "мы", мун "ты" - нуж "вы" и т.д. Исключение составляют собственно андийский язык и миарсинский говор ботлихского языка, в которых числовые различия в личных местоимениях выражаются как использованием различных лексем, так и посредством специального суффикса множественного числа «л, выступающего и в существительных.

Формы родительного падежа личных местоимений аварского и цезских языков различались по грамматическим классам как это еще и ныне имеет место в андийских языках.

Различение в речи жителей сел. Анд и двух вариантов в личных местоимениях 1-го и 2-го лица единственного числа дин "ян, мин "ты" (в речи мужчин) и ден "я", мен "ты" (в речи женщин), возможно, объясняется существованием здесь некогда экзогамной формы брака.

В аваро-андо-цезских языках (как, впрочем, и в других дагестанских^ тсутству ют особые формы личных местоимений 3-го лица. Функцию этих местоимений в них факультативно выполняют указательные (точнее - лично указательные) местоимения. Поэтому формы указательных местоимений по своему составу и словоизменению здесь резко отличаются от личных местоимений 1-го и 2-го лиц.

Носители аваро-андо-цезских языков испокон веков населяют пересеченный ландшафт, характеризующийся различением высот. Этим естественно объяснить наличие в некоторых из них многоступенчатой дейктнческой системы, отражающей степени удаленности денотатов от говорящего на разных уровнях: нахождение предмета рядом с говорящим или слушающим, выше или ниже их, на одном уровне с ними, а также по степени видимости невидимости денотатов.

Дейктические системы аваро-андо-цезских языков не одинаковы по своей емкости. Наряду с двучленной системой (гинухский, хвар-шинский, цезский) имеются трех-(бежтинский, гунзибский), четырех-, пяти- (аварский, андийский, годоберикский, чамалинский) и более- (ахвахский, каратинский) многочленные системы.

По-видимому, для дагестанских языков наиболее характерна пятичленная дейктическая система, поскольку она содержит полный набор демонстративов, отражающих все основные степени удаленности денотатов от говорящего: нахождение предмета рядом с говорящим или слушающим, выше или ниже их или на одном уровне с ними. Эта система может быть представлена как некоторая детализация чрезвычайно широко распространенной в языках мира трехчленной.

6 цезских языках указательные местоимения, обозначающие различные уровни высоты, как например, в аваро-андийских ныне отсутствуют; говоря о предметах, находящихся выше, ниже или на одном уровне с говорящим, цезы употребляют одни и те же указательные местоимения. По всей видимости, и в цезских языках исторически местоимения 3-го лица употреблялись вместе со всеми указательными местоимениями для различения по высоте местонахождения объектов, передаваемых посредством указательных местоимений, как и в аваро-андийских. Вообще совместное употребление указательных местоимений и местоимения 3-го лица исторически являлось характерным для всех аваро-андо-цезских языков.

По-видимому, различение указываемого предмета по уровню существовало в пропитом во многих языках Дагестана. Однако, в настоящее время эти конкретные различения почти в некоторых языках сглаживаются и специальные местоимения, указывающие на уровни, или вообще исчезают, или становятся синонимичными с простыми местоимениями.

В указательных местоимениях каждого из аваро-андо-цезских языков имеется две морфологически обособленные формы эргатива, каждая из которых соотносится с определенным именным классом.

Следовательно, в эргативе указательных местоимений функционирует система, имеющая только два именных класса, состав которых обусловлен генетическим фактором,

В формах указательных местоимений аваро-андо-цезских языков в самостоятельный именной класс выделены только наименования мужчин, а названия женщин вместе с названиями животных, предметов и всего остального образуют один обширный гетерогенный класс.

Во множественном числе в некоторых языках, например, в кара-тин сксш, ахвахском, багвалинском и чамалинском, функционирует более свернутая, бинарная система, состоящая из класса личности и класса вещей. В аварском и ботлихском языках дейктическая система во множественном числе вообще не выявляет классов, иначе говоря, она располагает специальными местоимениями, соотнесенными в формами множественного числа существительных в целом: ср. аварское гьал//ал, ботлихское гьал.

В цезских языках, за исключением хваршинского, указательные местоимения согласуются с именами существительными посредством противопоставления гласных элементов основы. При этом названия женщин не имеют статуса отдельного именного класса и функционируют в составе гетерогенного класса женщин и вещей. Названий мужчин образуют самостоятельный класс только в цезеком и гинухском языках.

Большой контрастностью по объему своего содержания отличаются вопросительные местоимения аваро-андо-цезских языков. Их лекси-ко-семантическая структура оказывается в прямой связи с их числом. Последнее колеблется по языкам от одного до пяти. Пять вопросительных местоимений различает только чамалинский язык, в котором каждый именной класс имеет свою соотносительную форму вопросительного местоимения.

Там, где существует оппозиция между формами класса мужчин (I кл.) и класса женщин (П кл.), все формы вопросительных местоимений своими дифференциальными признаками имеют исключительно классные показатели (аваро-андийские языки). В тех случаях, где нет такой оппозиции форм и класс личности в единственном числе выражается единой формой, вопросительные местоимения не содержат каких-либо классных показателей (цезские языки).

Отсутствие морфологически обособленных форм для выражения числа в вопросительных местоимениях (например, в гинухском, гунзибском и некоторых других), очевидно, древнее состояние, которое объясняется их семантической природой - неединственное число вопросительных местоимений не тождественно множественному числу имен существительных и принцип исчисляемости к ним не приложим.

Корреляция вопросительных местоимений ботлихского языка с категорией одушевленности неодушевленности - реликт более древнего языкового состояния.

На основании неразличения в некоторых аваро-андо-цезских языках форм местоимений "кто?" и "что?", а также того обстоятельства, что форма местоимения "кто?" в некоторых языках является фонетическим вариантом местоимения "что?", можно высказать предположение об историческом совпадении форм этих двух местоимений.

Любопытный факт обнаруживается в гунзибском и бежтинском (тлядальский говор) языках; здесь местоименная форма сукХо "кто?" оказывается идентичной именной лексеме со значением "мужчина", "человек". В истории языков известны и другие случаи преобразования полнозначных слов в местоимения. По-видимому, лексема сук1о, сук1у на каком-то историческом этапе формирования разряда вопросительных местоимений в гунзибском и бежтинском языках была втянута в орбиту рассматриваемого разряда слов и стала выполнять функции местоимения. Использование упомянутой лексемы в качестве местоимения "кто?" логически вполне оправдано, поскольку оно соотносится исключительно с классом названия людей.

Прямая и косвенная основы вопросительных местоимений во всех аваро-андо-цезских языках резко противопоставлены друг другу. Косвенная основа еще четче чем прямая, демонстрирует единство происхождения вопросительных местоимений в аваро-андо-цезских языках.

Таким образом, в диахронических разделах настоящей диссертации на базе сравнения современных местоименных систем предпринят опыт реконструкции прономинальной системы на прааваро-андо-цезском хронологическом уровне, а также наблюдения за историческими изменениями, происшедшими в них как в фонетическом, так и морфологическом аспектах.

В конечном счете, можно прийти к выводу об исконном разнообразии прономинальных единиц в системе аваро-андо-цезских языков, которая в ходе исторического развития так или иначе редуцировалась и приобретала все более абстрактный характер.

Подвергнутые в диссертации анализу местоимения аваро-андо-цезских языков убедительно подтверждают положение об их тесном генетическом единстве, а также об их дальнейших связях с другими дагестанскими языками.

Фактический материал в нашей работе приводится в фонетической транскрипции, основанной на практическом алфавите литературных дагестанских языков с применением некоторых дополнитель ных знаков:

3 - гласный среднего ряда среднего подъема

Э - в реконструируемых формах означает гласный звук л1ъ латеральная придыхательная слабая аффриката л1 - латеральная придыхательная сильная аффриката

- над гласным означает долготу последнего: а,ё,о, у

- над согласным означает интенсивновть последнего ее, лъль•»

- над гласным означает умляут последнего: а, а

- (тильда) - над гласным означает назализацию последнего: о, г>, у

- после гласного означает закрытое или узкое качество последнего: а', и' о', е' ' - после согласного означает сильную палатализацию последнего: г' к кк' - после согласного (наверху) означает лабиализацию последнего: з' ч' - означает исходность первой и вторичность последующей формы, / - означает исходность последующей и вторичность первой формы; // - означает параллельные формы. (Сравнительный анализ местоимений аваро-андо-цезских языков. Атаев Б.М.)

Диссертационная работа посвящена сопоставительному исследованию функционирования категории числа в именах существительных, под которой понимается широкий набор морфологических и лексических средств выражения количественных отношений в литературном аварском, андийских и цезских языках на морфологическом и синтаксическом уровнях. Выбор темы исследования обусловлен тем, что данная категория пронизывает всю словоизменительную систему данных языков, как именную, так и глагольную, причем основные характеристики ее проявления в различных частях речи обнаруживают существенные корреляции, которые оставались вне поля зрения специалистов, подходивших к описанию словоизменения каждой части речи отдельно.

Актуальность исследования обусловлена тем, что до сих пор не проводилось комплексное исследование разнообразных средств выражения категории числа в аваро-андо-цезских языках. Сопоставительный анализ и функционально-семантический подход позволяют глубже проникнуть в структуру категории числа каждого языка, способствуют детальному изучению данных языков, а также более полному раскрытию их специфических особенностей. В работе дается сопоставительная характеристика категории числа, устанавливается общее, выявляется специфическое, свойственное этой категории в каждом из исследуемых языков.

Данная тема актуальна еще и тем, что категория числа является одной из основных грамматических категорий имени существительного и пронизывает всю словоизменительную систему аваро-андо-цезских языков.

Следует также учитывать не только собственно грамматический, но и лексикографический компонент исследования категории числа: во многих языках, в том числе и в аваро-андо-цезских, способ образования множественного числа, особенности функционирования некоторых плюральных форм являются важной словарной информацией.

Сопоставительный анализ числовых форм у существительных близкородственных языков позволяет глубже проникнуть в специфику функционирования числа в каждом из них, способствуя более полному раскрытию потенциала этой грамматической категории.

Объектом исследования данной диссертации являются числовые формы имен существительных аваро-андо-цезских языков.

Предмет исследования - функционирование числовых форм существительных аваро-андо-цезских языков.

Цель настоящего исследования - сопоставительный анализ функционирования числовых форм у существительных аваро-андо-цезских языков, их рассмотрение на уровне морфологии, лексики и словообразования.

В соответствии с указанной целью основные задачи диссертационного исследования могут быть сформулированы следующим образом:

1) охарактеризовать категорию числа в типологическом аспекте;

2) описать морфологию числовых форм аваро-андо-цезских существительных;

3) провести сопоставительный анализ семантики числовых форм у существительных в аваро-андо-цезских языках;

4) путем сопоставления аффиксов множественности в сопоставляемых языках раскрыть их основные формы сходства и различия в образовании множественного числа;

5) выявить особенности функционирования числовых форм существительных в аваро-андо-цезских языках.

Материалом для исследования послужили примеры, взятые из художественных произведений аварского литературного языка. Использованы также образцы из периодической печати, фольклора, словарные материалы андо-цезских языков, а также материал монографий, учебных и научных грамматик по аваро-ацдо-цезским языкам.

Приемы и методы исследования диктуются практическим материалом, отобранным к рассмотрению. Методика его сопоставительного анализа предусматривает раздельное описание морфологии, семантики и функционирования числовых форм существительных в аваро-андо-цезских языках. Исследование осуществляется в синхронном плане. Используются некоторые приемы моделирования, структурный подход, эмпирическое описание фактов, сопоставительный анализ их количественного и качественного разнообразия.

Методологической основой исследования послужили работы ведущих ученых в области общего и кавказского языкознания по проблемам функционирования категории числа в именах существительных.

На защиту выносятся следующие положения:

1. Не все аспекты категории числа равномерно изучены в аваро-андо-цезских языках. Наиболее полно и детально описано формирование множественного числа существительных аварского языка. Путем сопоставления аффиксов множественности выявлены основные формы сходства и различия в образовании множественного числа в сопоставляемых языках.

2. В современных андийских языках отчетливо противопоставляются формы единственного и множественного числа имен. При достаточно близком общем наборе аффиксов множественного числа здесь все же наблюдается значительное расхождение с точки зрения комбинаторики отдельных форм.

3. Анализ связей по числу в существительных аваро-андо-цезских языках способствует более полному раскрытию общих и специфических особенностей категории числа. Сопоставительный анализ связей по числу у существительных близкородственных языков выявляет общие и специфические черты варьирования формы и содержания этой грамматической категории.

4. Описание числовых форм существительных в аваро-андо-цезских языках, представленное по единой схеме, позволяет выделить форманты множественного числа, уточнить способы и условия их функционирования.

5. В результате исследования категории числа в именах существительных в аваро-андо-цезских языках установлены критерии морфологической членимости словоформ, контрастирующие в сопоставляемых языках.

Научная новизна исследования связана с тем, что категория числа на материале аваро-андо-цезских языков в целом описывалась с учетом средств ее выражения, особенно в имени существительном. Соответственно в данной диссертации помимо анализа тех или иных формальных показателей анализу подвергаются прежде всего их содержательные характеристики. В работе также содержатся не только конкретные наблюдения в области грамматики аваро-андо-цезских языков, но и их теоретическое обоснование в той части, которая не получила до настоящего времени достаточного освещения в специальной кавказоведческой литературе. В диссертации категория числа в аваро-андо-цезских языках впервые исследуется с использованием системно-функционального подхода. Здесь впервые изучены семантико-стругаурный и функциональный аспекта взаимосвязей между категориями числа, класса, определенности / неопределенности и некоторыми другими категориями, раскрываются оппозитивные отношения граммем категории числа; определяются семантические оттенки аффиксов множественности, пути лексикализации и т. д.

Таким образом, работа представляет собой первый опыт комплексного исследования категории числа в именах существительных в аваро-андо-цезских языках с точки зрения ее морфологического статуса, функциональных особенностей, межкатегориальных связей и др.

Теоретическая значимость диссертации определяется ее вкладом в теорию грамматики аваро-андо-цезских языков, в методическом аппарате которой уточнено и определено место одной из центральных словоизменительных категорий, буквально пронизывающей весь состав частей речи, что, в свою очередь, может иметь выход и в дагестанскую грамматическую традицию в целом. Выделение отдельных компонентов семантической структуры категории числа и их общая классификация делают возможным использование отдельных результатов исследования и в типологии.

Практическая ценность работы усматривается в том, что многие конкретные положения диссертации могут быть использованы при составлении школьных и вузовских учебников аварского и грамматик андо-цезских языков по разделу «Морфология», методических пособий для учителей, справочных материалов для издательских работников, для составления двуязычных грамматических словарей и т. д. Содержащиеся в диссертации материалы и конкретные выводы могут быть использованы в дальнейшем сравнительно-историческом исследовании аваро-андо-цезских языков.

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, ее теоретическая и практическая значимость, научная новизна, определены методика и источники исследования.

Первая глава «Категория числа и ее выражение в общем и дагестанском языкознании» посвящена сопоставительному анализу семантики числовых форм у существительных в аваро-андо-цезских языках, раскрытию их основных форм сходства и различия в образовании множественного числа, а также выявлению особенностей функционирования числовых форм существительных в этих языках.

В лингвистике до сих пор дискуссируются вопросы о грамматическом, лексическом характере числа, обсуждается его словоизменительный и словообразовательный статус, идет спор о содержании самой категории числа в языке и в теории познания.

Наиболее традиционным и общепринятым является определение категории числа как грамматической. Шкала качественных отношений зависит от маркеров единичности и множественности, присущих счетным существительным. Они дискретны. Недискретность охватывает неисчислимые существительные. Количественные показатели у них ограничены или счетом, или определениями «много», «немного», «несколько раз» и т. д., т. е. они имеют лексический способ выражения.

Некоторые современные языки, помимо форм единственного и множественного числа, сохраняют еще и форму двойственного числа.

Двойственное число имеет полную парадигму в арабском языке. В других семитских языках двойственное число встречается уже как лексикализованное явление. Обычно оно число связано со счетом и обозначает именно два предмета. В подобных случаях, например, в аварском языке существительные не оформлены соответствующими суффиксами множественности, но для конкретизации количества перед ними ставятся указатели числа: к1иго метр «два метра», к1иго шиша чогърол «две бутылки вина». Означается именно два предмета в отличие от трех, четырех и т. д., в то время как множественное число шушби «бутылки» может обозначать любое количество, больше, чем один предмет, в том числе и два. Но во всех языках формы двойственного числа со временем исчезают и заменяются формами множественного числа.

Категорию числа нельзя считать универсальной. Есть языки, где эта категория отсутствует. Существительное несет наименование класса предметов, а количественные слова уточняют их количество. Так происходит в китайском языке. Однако в языках, где есть категория числа у существительных, по своему характеру она тоже оказывается различной. В разносистемных языках она обладает рядом существенных особенностей.

В современных язьпсах форма множественного числа включает в контекст предложения значение дистрибутивной (разделительной) множественности. Существительное в форме единственного числа указывает на единичный предмет, а существительное в форме множественного числа несет указание на отрицание единичности (один предмет - не один предмет, их много, больше, чем один) однородных предметов, образующих незамкнутый числовой ряд. Отрицание единичности мыслится не как ее отсутствие, а как значимое присутствие в составе иного множества (стол - не стол, а столы). Множественное число выражается в языках различными грамматическими способами: посредством аффиксов и флексий, когда к числу добавляется значение других категорий (падеж, род, показатели классного согласования, внутренняя флексия, смена ударения, преобразования основ и т. д.). Маркеры дистрибутивного множества могут обладать несколькими способами выражения, например, в аварском языке -аби (накаби «колени»), -дул (т1угъдул «цветы»).

Кроме противопоставления «один предмет - не один предмет, их много» в паре «сингулярис - плюралис» имеется еще и иная противоположность: «единичный предмет и неединичный предмет, их нерасчлененная общность» (горох - горошина). Если видовое понятие состоит из многих отдельных предметов (малина, морковь), то пару с ним образуют имя единичного предмета (морковка, малинка).

Понятие счета уступает место понятию собирательности. Как только собирательное множество («все вместе») распадается, объекты начинают восприниматься отдельно друг от друга. Ср.: г1ак-дал Moifhflaou «сосцы коровы», но: чайникалълъул моц!ц1у «носик чайника».

Не все аспекты категории числа равномерно изучены в аваро-андо-цезских языках. Наиболее полно и детально описано формирование множественного числа существительных аварского языка. Характеристика условий появления тех или иных формантов множественного числа реализуется проще, чем характеристика условий, при которых совпадает / не совпадает набор содержательных и формальных показателей данной категории в отдельном слове, в ряду соположенных словоформ, в парадигме числа как грамматической категории в целом.

П.К. Услар [1889: 60-65] наряду с другими грамматическими аспектами анализирует и способы образования форм множественного числа имен существительных в аварском языке и выделяет следующие суффиксы: -ал, -ял, -ул, -дул, -би, -аби, -и, -л.

Дальнейшее изучение категории числа связано с именами таких языковедов, как Л.И. Жирков, A.A. Бокарев, Ш.И. Микаилов, М.-С.Д. Саидов и др. Детальное описание категории числа в аварском языке находим в работе A.A. Бокарева [1949]. Весомый вклад в исследование данной проблемы внесли A.C. Чикобава и И.И. Церцвадзе [1962]. Отдельным аспектам категории числа в аварском языке посвящена работа Ш.И. Микаилова [1964].

Немало внимания категории числа уделяют в своих грамматических очерках и исследованиях по морфологии Т.Е. Гудава, А.Е. Кибрик, М.Ш. Халилов, З.М. Маллаева, П.А. Саидова, Г.И. Мадие-ва, Д.С. Самедов, Л.Г. Сулейманов, П.Т. Магомедова, З.М. Алиева и др.

В современных андийских языках отчетливо противопоставляются формы единственного и множественного числа имен. При достаточно близком общем наборе аффиксов множественного числа здесь все же наблюдается значительное расхождение с точки зрения комбинаторики отдельных форм [Алексеев 1988: 92].

В цезском языке Е.А. Бокарев в своем исследовании описывает редкие способы образования множественного числа: ожг «сын» -ожда, хохе «дерево» — хохна.

Г.И. Мадиева [1965: 78] отмечает, что в бежтинском языке для образования форм множественного числа имен существительных существует два способа: а) использование суффиксов -ба, -бо, -ла, -да, -а, -о, -йа, -на, -л, -йол; б) внутренняя флексия (чередование гласных, долгота гласного и удвоение согласного).

М.Л. Халилов [1985: 136-141] выделяет суффикс бо / боъ, который признается наиболее продуктивным в образовании ограниченного множественного числа, неограниченное множественное число выражается суффиксами -ла, -а, -да(ь) и др.

С точки зрения образования множественного числа западно- и восточноцезские языки заметно отличаются друг от друга В во-сточноцезских языках показатели множественного числа имен весьма разнообразны. В частности, здесь выделяют следующие суффиксы: -а, -ва, -ла, -на, -ба, -да, -ра [Алексеев 1988: 146].

Соотносительные числовые формы существительных преобладают в словарном составе аваро-андо-цезских языков. Несоотносительные числовые формы существительных обусловлены значением множественного числа. Они вносят дополнительные признаки в лексическую семантику слова. Сопоставительный анализ множественного числа и связанных с ним дополнительных значений пополнит сведения о типах отношений между формами единственного и множественного числа существительных. Подобный анализ мы проводим поэтапно. На первом этапе рассматриваем морфологию числовых форм существительных, а затем сопоставляем полученные сведения на материале аваро-андо-цезских языков.

Таким образом, рассматривая основы изучения грамматической категории числа, мы отмечаем следующее:

1. В общем языкознании число относится к грамматической категории. Тем не менее, многие ученые приводят факты использования грамматической категории числа в интересах словообразования. Тем самым подчеркивается, что варьирование числовых форм существительных разных языков зависит не только от грамматики, но и от условий их употребления. Контекст, в который включены числовые формы существительных, «навязывает» им определенные сочетательные свойства.

2. Морфология и семантика числовых форм существительных обусловлены, в свою очередь, их лексико-семантическим разрядом и тематическим классом наименований.

3. В аваро-андо-цезских языках подробно исследованы числовые формы существительных и особенности их строения. Оформление существительных по числу стало предметом сопоставительного анализа данной диссертации.

4. Функционирование числовых форм существительных требует уточнения некоторых используемых терминов. В частности, грамматическое число оформляет словоформы одной лексемы (ах «сад» - ахал «сады») и лексико-семантические варианты значения одного слова (ах «сад» - ахал «сады», но: лъималазул ах «детский сад»), В первом случае можно говорить о грамматическом отношении между формами числа, а во втором — о лексикализации отношений по числу.

И в том и в другом случае варьирование ведет к соотносительным или несоотносительным формам существительных по числу. Лексико-семантические варианты, оформленные разными маркерами числа, могут принадлежать одному слову. Тогда такие маркеры определяются как флексии, окончания. Они остаются в сфере словоизменительных отношений по числу. Лексико-семантические варианты могут принадлежать разным словам (Хунзахъ «Хунзах» -хунз «хунзахцы»), У однокоренных слов оказываются разные числовые формы. В подобных случаях (хунз «хунзахцы») - хунзахъев «хунзахец», хунзахъей «хунзахка») показатели числа используются в интересах словообразования и функционируют как аффиксы в составе числовых форм существительных.

5. Различие числовых форм существительных обуславливается их принадлежностью к определенному лексико-семантическому разряду, а также их способностью именовать предметы определенного тематического класса. Так, вещественные существительные указывают количество предметов только лексически. Формально числовые формы не совпадают по значению с семантикой слов. Такое явление отмечается в аваро-андо-цезских языках. Ср.: авар.: к1улал «замок». В аварском языке слово имеет маркер множественного числа, а в русском - единственного числа. В аварском языке слово чиллай «шелк» используется в единственном числе, в русском же возможна пара числовых форм «шелк / шелка».

Во второй главе «Соотносительные числовые формы существительных в аваро-андо-цезских языках» рассматривается вопрос образования форм множественного числа существительных в сопоставляемых языках. Образование форм множественного числа характеризуется в аварском языке разнообразием используемых суффиксов: -би, -ал (ял), -заби, -зал, -ни, -и, -л, среди которых суффикс -би является наиболее продуктивным.

Необходимо отметить, что в сочетании с аблаутом (внутренней флексией) суффикс -б(и) коррелирует с косвенной основой, эргати-вом у многосложных слов: квет1 «губа» - к1утби (мн. ч.) - к1ут1буз (эрг. п.). В составе форманта -би маркер множественного числа (-и) в косвенных падежах переходит в (у)з показатель косвенной основы множественного числа. В результате создается слоготип косвенной основы плюралиса эргативного падежа: кварт1а «молотою) (ед. ч.) - куртКи (мн. ч.) - курт1буз (эрг. п.); шиша «бутылка» (ед. ч.) -шушби (мн. ч.) - шушбуз (эрг. п.).

В каратинском языке также одним из самых распространенных суффиксов является -би. Данный суффикс в разных словах выступает в двух различных вариантах: -иби и -аби. Например: 1) суффикс -аби: илйа «мать» - илйабщ Шара «бот. метелка (у кукурузы, проса)- кь1арабщ к1ила «ягодица» - к1илаби; масала «задача» - масалабщ рекъ1а «рука, кисть» - рекъ1абщ ц1елт1а «тарелка» - ц1елт1аби; 2) суффикс -иби: барта «тряпка; лоскуток; кусок материи» - бартиби; джваНджва «белка» - джва»джиби; 0уг1а «рыба» - Пуг1иби и т. д.

При образовании форм множественного числа при помощи суффикса -би в аварском языке происходят следующие процессы:

а) делабиализация корневого согласного: къверкъ «лягушка» -кьуркьби, гъвет! «дерево» - гъутШи, кварт1а «молоток» -курт1би, к1вет1 «губа» к1ут1би, къвач1а «кожаный мешок» -кьучШи и т. д.;

б) чередование конечных гласных у, о и а: а) дару «лекарство» - дараби, росу «аул» - росаби, х1укму «решение» - х1укмаби, каву «ворота» - каваби, пикру «дума» - пикраби, мат1у «зеркало» -мат1аби; б) ясик1о «кукла» - ясик1аби, къадако «воробей» - кьада-каби [къудкул], итарк1о «сокол» - итарк1аби;

в) чередование гласного в основе и выпадение конечного гласного: хъалс «крепость» - хъулби, лъади «жена» - лъудби, раса «корыто» -русби, газа - гузби, т1ала - т1улби;

г) выпадение конечного гласного а: сурк1а «чашка» - сурк1-би, чухъа «черкеска» - чухъби, ччуг1а «рыба» - ччугШи;

д) выпадение конечного сонорного н и чередование гласных -е, -а: курхьен «браслет» - курхьаби, релъен «краска» -релъаби, рехъен «стадо» -рехъаби, жергъен «бубен» - жергъаби, бертин «свадьба» - бертаби;

е) выпадение только конечного сонорного н: ччуг1ихъан «рыбак» - ччуг1ихъаби, х1алт1ухъан «работник» - х1алт1ухъаби, бет1ергъан «хозяин» - бет1ергъаби.

В токитинском диалекте каратинского языка при образовании множественного числа посредством -бе, когда -бе присоединяется к согласному звуку основы, происходит метатеза: гъанц1а «щипцы» - гъанц1иби, къеч1у «лепешка» - кьеч1аби [Магомедбекова 1971: 51].

В ахвахском языке суффикс -ба присоединяется к основе именительного падежа единственного числа, не вызывая никаких фонетических изменений: ила «мать» - шаба; ч1ек1е «козленок» -ч1ек1еба; акьи «бревно, балка» - акьиба; ахьи «бусинка разделительная в четках» - ахьиба; г1ару «толпа» - г1аруба\ къат1у «1) серебряная подвеска формы женской груди; 2) серебряный шарик (на кончике ножен кинжала)» - къат1уба\ къеч1у «лепешка» -къеч1уба.

Специальных суффиксов, образующих множественное число, много; самые употребительные - -ди и -ла - присоединяются непосредственно к основе: гъанде «ухо» - гьанде-ла; милъГо «ноготь» -мшъ1о-да; кучи «лицо» - кучи-ла. Перед суффиксом -ла изменения основы единственного числа не происходит, но в нескольких случаях наблюдается отклонение: ед. ч. чагъади «сорока» - мн. ч. чагъаде-ла, гъве1{1ц1е «зубок» — гъве-ц1ц!и-ла.

В чамалинском языке с помощью суффикса -бе образуют форму множественного числа около 70% существительных (A.A. Бокарев): пике «мякина» - никвбе\ гьат1 «мука» - гъапг1бе, има «отец» - имбе, ила «мать» - илвбе, йак1ва «сердце» - йак1вбе, хоша «книга» - хошбе, зала «прут» - залбе.

В багвалпнском языке суффикс -би присоединяется к основе именительного падежа непосредственно или посредством наращения гласного а или и, при этом конечный гласный основы редуцируется: кума «живот» - кум-а-би; кваща «нога» -ква"щ-и-би; гва~

зара «полая тыква (особый сорт, приспосабливаемый под фляжку для воды)»- гва"зар-а-би; кваша «лапа» - кваш-и-би; къва"къа «ножницы» - къва"къ-и-би; кьит1а «близнец» - къит1-и-би; къощда «табуретка» - къощд-и-би; маг1а «стебель (некоторых растений)» - маг1-и-би.

Имена существительные в тиндинском языке образуют множественное число при помощи различных суффиксов, в том числе суффикса -би (-аби, -иби): абик1'а «ложка (неглубокая)» - абикГаби; ак1а «штраф» - ак1аби; амру «приказ, распоряжение, веление» - амру-би; axa «развалина» - ахаби; багъа «цена, стоимость; ценность» -багъабщ бажа «свояк» - бажаби; басу «выкройка (для папахи)» -басуби.

В аварском языке к продуктивным формантам множественного числа относится суффикс -заб(и). Он появляется у существительных, именующих лицо, профессию, термины родства: х1аким «начальник» - х1аким-заби, вакил «делегат» - вакил-заби, туишан «враг» - тушман-заби, гьалмагъ «друг» - гьалмагъ-заби.

Множественное число существительных в гинухском языке образуется обычно прибавлением окончания -бе\ ужи «сыш>-ужибе; бесуре «рыба» - бесурбе; алах «1) степь 2) пастбище» -алахбе\ альу «обхват» - алъубе; ал/«село, аул» - ал1бе; американав «американец» - американавбе; амру «приказ; распоряжение, веление» - амрубе-, зейму «заем, облигация займа» - зеймубе; зийарат «паломничество» - зийаратбе; зоро «сарай; хлев» - зоробе; к1абах «тыква» - к1абахбе и т. д.

В андийском языке формы множественного числа существительных образуются при помощи ряда суффиксов. Оканчиваются все они на согласный -л, но, кроме -л, в них могут участвовать и другие элементы. По своему составу эти суффиксы можно разделить на более простые -л//-ол//-ил//-ал и более сложные -б-ол11-иб-ал, -б-ил//-аб-ил, -м-ул (< -н+б-ул), -д-ул//-ад-ул//-од-ул, -д-ил, -б-д-ул//-иб-д-ул//-об-д-ул, -м-ад-ул (< -н+б-ад-ул)//-иб-ад-ул, -д-об-ил. В составе сложных суффиксов участвуют в качестве первых компонентов суффиксы, состоящие из согласных б и д (с полной или нулевой огласовкой), к которым вторыми компонентами присоединены простые (-ол//-ил//-ул) или сложные (-д-ул//-ад-ул, -б-илИ-об-ил). Сложные суффиксы с согласными б, д характерны только для су-

ществительных (во всех остальных именах употребляются простые суффиксы с согласным элементом л).

Основным способом словообразования в андийском языке является суффиксация. Для образования существительных самым продуктивным является суффикс -лъир (ср. аварск. -лъи), образующий абстрактные существительные: воцци-лъир «братство», туш-ман-лъир «вражда», вохор-лъир старость». Суффикс -ша образует имена деятеля: peda «табун» —реда-ша «табунщик», зиву «корова» - зина-ша «пастух» {-ша присоединяется к основе косвенных падежей).

В этом же значении редко используются заимствованные из аварского языка суффиксы -чи (инква-чи «аробхцик») и -хъан (ссг-дуру-хъан «предводитель»).

В ботлихском языке основными суффиксами множественного числа являются следующие: -бальи — присоединяется к основе непосредственно или посредством гласных а, и (которые вызывают редукцию конечного гласного основы): реъа «рука» — реъа-балъи, чирахъ «лампа» — чирахъ-а-балъи, гыпщ1ц1у «дверь» - гьинц1ц1-а-балъи, хъуча «книга» — хъуч-и-балъи; исходный л обычно теряется (гъец1ил «палец» - гьец1и-балъи), а исходный н (или назальный элемент гласного) сливается с суффиксальным б и образует м: къегъен «мешок» - къегьема-лъи < кьегьенбальи; -е - перед ним также теряется исходный гласный основы: багъа «детеныш» — багье, к1ату «лошадь» — ¡dame (ср. также ccaxl «мерка» - ccaxle, к1ак1у «мяч» -к1ак1в-е); суффикс -де - встречается преимущественно в словах, оканчивающихся на сонорные: амбур «крыша» — амбур-де, ехун «мастер» — ехун-де, гышгъул «дно» - гъин-гъул-де, къалам «ручка» - кьалам-де, гъикъиб «корень» - гъикъиб-де; реже выступают другие суффиксы: -далъи: мигьур «лестница» - мигъур-далъа, хури «поле» - хур-далъи; -бдалъи: гъеру «ложка» - гъер-а-бдалъи; зай «кулак» - за-бдилъи.

В годоберинском языке суффикс -е присоединяется к форме именительного падежа единственного числа, причем конечный гласный редуцируется: ахи «сад» — ах-е, лъуму «ноготь» — лъум-е, ваша «сын» - ваш-е, зини «корова» - зин-е.

Суффикс -ал может встретиться в словах, заимствованных из аварского (оттуда же и суффикс -ал): пилен-ал «пленные». В таких же условиях встречается -заби (тоже из аварского): хъалавур-заби «караз'лы», «охранники».

В годоберинском языке суффиксы -алди и -(и) беди - удвоенные суффиксы: -ал+ди, (-и)-бе+ди, ср. выше -ал, -бе, -и-бе, -ди -встречаются сравнительно редко: гъими «шило» - гыш-алди, куци «выкройка», «образ» - куц-алди, вацци «брат» - вацци-беди, йацци «сестра» - йацци-беди, кунт1а «муж» - кунт1-и-беди // кунт1-и-бе.

В цезском языке множественное число существительных образуется при помощи окончания -би: гулу «лошадь» - гулуби, меч1 «шея» - мечЮи, г1ац «дверь» - г1ацби; иногда при этом конечный гласный усекается: агьи «птица» - агъби, бикори «змея» - бикорби; у некоторых существительных меняется конечный гласный: баша «палец» - башиби, молъу «ноготь» - молъаби, ашуни «пояс» - ашу-наби.

В ряде существительных во множественном числе перед окончанием -би появляется суффикс: а) гед «рубаха» - гед-ма-би, нешу «серп» - нешу-ма-би, мач «чувяк» - мач-ма-би, т1ек «книга» -т1ек-ма-би; б) пу «бок» - пу-р-би, ци «имя» - ци-ра-би, кыш «голова» - къим-ре-би; в) кид «дочь» - кид-ба-би; г) хъун «хутор» - хъун-йа-би, им «столб» - им-ил-би; д) ц1и «огонь» - ц1и-да-би; е) эсйу «брат» - эс-на-би, ж) ца «звезда» - ца-дара-би.

В бежтинском языке множественное число образуется двумя способами: а) с помощью суффиксов -ба, -бо, -ла, -да, -а, -о, -йа, -ва, -на, -л, -йол; б) простым удлинением или изменением конечного гласного. Наиболее употребителен суффикс -ла, сочетающийся преимущественно с существительными, оканчивающимися на согласный: мугъ «зерно» - мугъла, мукъ «долото» - мукъла, харачил «коса» -харачилла, кьор «капкан» - къорла.

В бежтинском языке иногда при образовании множественного числа отпадает конечный гласный существительного: гъаде «ворона» - гъадбо, зокьо «палец» - зокъбо, йига «ключ» - йигбо; отпадение конечного гласного наблюдается и в гъабой «мельница» -гъабова.

В хваршинском языке образование множественного числа зависит от характера основы существительного. Существительные, оканчивающиеся на а, получают окончание -ба: агьа «ухо» -агъаба, т1ыка «козел» - т1ыкаба, илба «голубь» - илбаба, ала

«ветка» - алаба, ца «звезда» - цаба. Так же образуют множественное число некоторые существительные на согласный: ахъ «дом» -ахъба, ал1 «село» - алШа, ац «дверь» - ацба, при этом перед окончанием -ба может появиться детерминант я, ла, на: эзол «глаз» -эзо-ла-ба, гъур «камень» - гъур-а-ба, т1у «палец» - т1у-ла-ба, ыс «брат» - ыс-на-ба; сюда же относятся и гъаде «ворона» - гъад-ба, очу «курица» - оч-а-ба. Следует отметить кад «дочь», «девушка» -канд-а-ба.

В гунзибском языке множественное число существительных на согласный образуется прибавлением -а: гъан «лес», «доска» -гъана, жогъ «окно» - жогъа, ог «топор» - 5га. Для образования множественного числа существительных на согласный используется также окончание -ла: гьак1 «цветок» - гъак1ла, мугъ «семя» -мугьла, г1адам «человек» - г!адамла, гьалмагъ «товарищ» - гъал-магъла. В некоторых существительных для этой цели используется -ба: кид «девочка», «дочь» - кидба, ч1нник1 «коса» - ч1иник1ба, сак1ан «сарай» - сак1анба и т. д.

Таким образом, во второй главе рассмотрены соотносительные числовые формы существительных аваро-андо-цезских языков. Описаны морфология существительных, несущих маркеры множественного числа в каждом из сопоставляемых языков, а также семантика связей числовых форм существительных аваро-андо-цезских языков. Формальное и содержательное сопоставление полученных данных проводится в выводах, которые сопровождают каждый этап анализа материала.

В третьей главе диссертации «Соотносительные и несоотносительные числовые формы существительных аваро-андо-цезских языков» рассмотрены особенности функционирования соотносительных и несоотносительных числовых форм у существительных в аваро-андо-цезских языках.

Одним из распространенных суффиксов множественного числа имен существительных в аварском языке является суффикс -заби. При помощи этого суффикса образуются формы множественного числа от собственно аварских и заимствованных слов. Суффикс -заби присоединяется только к словам, обозначающим личность, чаще всего его профессию, ремесло и т. д. В заимствуемых словах с таким значением употребляется только данный суффикс: устар «мастер» - устарзаби; х1аким «начальство» - х1акгшзаби; тугиман «враг» - туишанзаби (бац., кул., шул., анцр. тушбаби, таш. туш-манзиби, том. душбаби, дугиманал, чад. тусбаби) [Микаилов 1964: 15, Саидова 2008: 32]. Употребление аффикса -заби не ограниченно фонетическими условиями, т. е. никаких фонетических изменений в основе слова этот суффикс не вызывает: шаг1ир «поэт» - шаг1ир-заби; гьудул «друг» - гъудулзаби (бухн. доедав - достал); муг1алим «учитель» - муг1алгшзаби; устар «мастер» -устарзаби и т. д.

В аварском языке суффикс -заби также может использоваться и в терминах родства: ваццг!ал «двоюродный брат» - ваццг1алзаби\ цинаг1ал «троюродный брат» - цинаг1алзаби; ункъг1ал «тетя» -ункъг1алзаби; имг1ал «дядя» - имг1алзаби. Следует отметить, что от заимствуемых слов, обозначающих профессию, множественное число образуется не только при помощи суффикса -заби. Г.И. Мадиева [1981: 35] отмечает возможность параллельного образования форм множественного числа заимствуемых слов при помощи суффикса -ал: инженер «инженер» - инженерзаби (инженерам); тох-тир «доктор» - тохтирзаби (тохтирал).

Сходные условия употребления суффикса -заби можно наблюдать и в некоторых андийских языках. В частности, в багвалинском и тивдинском языках, суффикс -заби заимствован из аварского языка и также встречается в словах обозначающих человека: багв. кьоролай «вдова» - къоролзаби; вакил «посол» - вакшзаби; авараг «gpopoк» - аварагзаби; амОр «правитель» - амПрзабщ асх1аб «рел. сподвижник Мухаммада» - асх1абзаби; базарган «торговец, торговка; купец» - базарганзаби; вали «рел. святой, святая» - вали-забщ вакил «представитель, делегат, поверенный» - вакилзаби и т. д.

В годоберинском и чамалинском данный суффикс имеет форму -забе: в чамалинском языке: устар «мастер» - устарзабе\ хан «хан» - ханзабе; абицар «офицер» - абицарзабе; апараг «пришелец; чужак» - апарагзабе\ багъадур «храбрец, смельчак, удалец; богатырь» - багьадурзабе; вакил «представитель, делегат, поверенный» - вакилзабе\ в годоберинском языке: аварагзабе «пророки»; багьадурзабе «1) храбрецы, смельчаки, удальцы; богатыри 2) герои»; бегзабе «.уст. беки»; будунзабе «будуны; муэдзины; вацца-г1алзабе «двоюродные братья»; г!абдалзабе «дураки, дуры» и т. д.

В ботлихском суффикс -заби имеет несколько иной вид - за-балъи (в основном в заимствуемых словах). Например: лагъ «раб» -лагъзабалъи.

В аварском языке суффикс -зал присоединяется в основном к односложным словам. Например: нугЬал «свидетели»; хурзал «поля». Данный аффикс образует множественное число без фонетических изменений основы: ригъ «дом» - ригъзал (ках., том., бухн. ригьзаб, чад. рукъжал, бел. рукъзабил, кд. ригьал, суг., куд., кул., шул.ригъзал) [Саидова 2008: 291].

В каратинском языке можно выделить сложные суффиксы множественного числа -б-ди, -ба-ди, -бай, -ли. Суффиксы -бд-и, -ба-ди М.Е. Алексеев [1988: 95] считает удвоенными, причем предполагается -б-ди < -ба-ди: гьадоа «голова» - гьадоабди, йаци «сестра» — йацибади и т. д.

В ахвахском языке встречаются суффиксы множественного числа -лар, -дир [Магомедбекова 1967: 46]. В багвалинском языке спорадически употребляются суффиксы -бади, -лъа, лълъа. Суффикс -бади выступает обычно в словах, обозначающих родственные отношения. Перед суффиксом -бади появляется гласная -и: ну-са «зять» - нусибади (в словаре П.Т. Магомедовой [2004] дается форма множественного числа нусаби). Данный суффикс является составным [Гудава 1971:216].

А.Е. Кибрик выделяет дополнительно суффиксы множественного числа -дари, -ади, -али. Показатель -дари встречается только у неодносложных основ на сонорный. Показатели -ади, -али характерны только для имен лиц (но не для всех) [Кибрик 2001: 132-133].

В гунзибском языке имеется сложный суффикс множественного числа -бур: къе-бур «лопатки»; сы-бур «медведи»; кьи-бур «капканы»; 1{у-бур «орлы»; хъе-бур «лемехи»; л1ы-бур «горы»; гьи-бур «груши» и т. д.

Область функционирования существительных ьтапа гапЫт (одночисловые формы) и р1игаИа гапЫт (двучисловые формы) в аваро-андо-цезских языках совпадает при наименовании реалий внешнего мира. Числовые формы существительных ят&йапа гап-Шт в аваро-андо-цезских языках возможны в лексико-семантических разрядах существительных, с помощью которых именуются: масса однородных веществ, временные промежутки, материал, металлы, растения, группа лиц. Существительные 1апа гапШт в основном распространены среди трех лексико-семантических разрядов: вещественных, собирательных, отвлеченных. Отмечены числовые формы ятйапа 1апит, специфичные в каждом языке, при обозначении одушевленных существительных (-чи в аварском языке).

Замечено, что формы ятана 1апит не соотносительны по содержанию с формами двучисловых существительных в силу того, что первым не свойственно понятие счета. Одночисловая форма зт^кта гапШт остается только синтаксической и может принимать значение множественности или единичности только в контексте употребления.

Существительные р/игаПа реже встречаются в аварском языке. Общим значением для всех одночисловых существительных рЫгаИа гаЫит является нераздельное множество, собирательность. Эти существительные именуют сложные действия и сложные предметы. Не наблюдается постоянного соответствия числовых форм р1игаНа (апшт) в разных языках. Существительные р1игаИа 1аЫит производны от множественного числа вещественных существительных, либо являются заимствованиями (ср.: хурдул «травы»; каникулал). В аварском языке количество существительных р1игаНа 1апШт ограничено: ц1ц1адираби «весы», ц1ц1ороберал «очки», ххулжал «хурджины», маххал «бусы», к1улал «замок» и т. д.

В аварском языке категории собирательности как таковой нет (М.Е. Алексеев). Есть лексическое значение собирательности, во многих случаях представленное существительными аварского языка в форме единственного числа. Так, къо (ед. ч.) имеет значение трудности, испытания. В контексте (Пемер къо бихьана гъоссда «Он видел много трудностей») словоформа къо имеет единственное число и неоформленное значение неопределенной множественности. Сравним эквивалент русского языка «много трудностей». Аварский язык «уходит» от использования словоформ рЫгаИа гап-Шт, если это возможно. В словоформе ц1ц!ороберал (букв, стекло -глаза) в форме множественного числа используется наименование парносоставленного органа зрения. В словоформе ц1ц1адираби «весы» присутствует множественное число вещественного существительного (ц1ц1адиро - чашка весов - ц1ц1адираби множественное стандартное).

В заключении представлены основные результаты проведенного исследования, подводятся итоги, обобщаются наблюдения, делаются конкретные выводы. Сопоставительный анализ и функционально-семантический подход позволили глубже проникнуть в структуру категории числа каждого языка, способствуя детальному изучению данных языков, а также более полному раскрытию их специфических особенностей. Сопоставительная характеристика категории числа, данная в работе, устанавливает общее, выявляет специфическое, свойственное этой категории в каждом из исследуемых языков.

Диссертационное исследование посвящено сопоставительному исследованию функционирования категории числа в именах существительных, под которой понимается широкий набор морфологических и лексических средств выражения количественных отношений в литературном аварском, андийских и цезских языках на морфологическом и синтаксическом уровнях. Выбор темы исследования обусловлен тем, что данная категория пронизывает всю словоизменительную систему данных языков, как именную, так и глагольную, причем основные характеристики ее проявления в различных частях речи обнаруживают существенные корреляции, которые оставались вне поля зрения специалистов, подходивших к описанию словоизменения каждой части речи отдельно. "

Актуальность исследования обусловлена тем, что до сих пор не проводилось комплексное исследование разнообразных средств выражения категории числа в аваро-андо-цезских языках. Сопоставительный анализ и функционально-семантический подход позволяют глубже проникнуть в структуру категории числа каждого языка, способствуют детальному изучению данных языков, а также более полно раскрыть их специфические особенности. В работе дается сопоставительная характеристика категории числа, устанавливается общее, выявляется специфическое, свойственное этой категории в каждом из исследуемых языков.

Данная тема актуальна еще и тем, что категория числа является одной из основных грамматических категорий имени существительного, пронизывает всю словоизменительную систему аваро-андо-цезских языков.

Следует также учитывать не только собственно грамматический, но и лексикографический компонент исследования категории числа: во многих языках, в том числе и в аваро-андо-цезских, способ образования множественного числа, особенности функционирования некоторых плюральных форм являются важной словарной информацией.

Сопоставительный анализ числовых форм у существительных близкородственных языков позволяет глубже проникнуть в специфику функционирования числа в каждом из них, способствуя более полному раскрытию потенциала этой грамматической категории.

Объектом исследования данной диссертации являются числовые формы имен существительных аваро-андо-цезских языков.

Предмет исследования - функционирование числовых форм существительных аваро-андо-цезских языков.

Цель настоящего исследования - сопоставительный анализ функционирования числовых форм у существительных аваро-андо-цезских языков, их рассмотрение на уровне морфологии, лексики и словообразования.

В соответствии с указанной целью основные задачи диссертационного исследования могут быть сформулированы следующим образом:

1. охарактеризовать категории числа в типологическом аспекте;

2. описать морфологию числовых форм аваро-андо-цезских существительных;

3. провести сопоставительный анализ семантики числовых форм у существительных в аваро-андо-цезских языках;

4. путем сопоставления аффиксов множественности в сопоставляемых языках раскрыть их основные формы сходства и различия в образовании множественного числа;

5. выявить особенности функционирования числовых форм существительных в аваро-андо-цезских языках.

Материалом для исследования послужили примеры, взятые из художественных произведений аварского литературного языка. Использованы также образцы периодической печати, фольклора, словарные материалы андо-цезских языков, а также материал монографий, учебных и научных грамматик по аваро-андо-цезским языкам.

Приемы и методы исследования диктуются практическим материалом, отобранным к рассмотрению. Методика его сопоставительного анализа

предусматривает раздельное описание морфологии, семантики и функционирования числовых форм существительных в аваро-андо-цезских языках. Исследование осуществляется в синхронном плане. Используются некоторые приемы моделирования, структурный подход, эмпирическое описание фактов, сопоставительный анализ их количественного и качественного разнообразия.

Методологической основой исследования послужили работы ведущих ученых в области общего и кавказского языкознания по проблемам функционирования категории числа в именах существительных.

На защиту выносятся следующие положения:

1. Не все аспекты категории числа равномерно изучены в аваро-андо-цезских языках. Наиболее полно и детально описано формирование множественного числа существительных аварского языка. Путем сопоставления аффиксов множественности выявлены основные формы сходства и различия в образовании множественного числа в сопоставляемых языках.

2. В современных андийских языках отчетливо противопоставляются формы единственного и множественного числа имен. При достаточно близком общем наборе аффиксов множественного числа здесь все же наблюдается значительное расхождение с точки зрения комбинаторики отдельных форм.

3. Анализ связей по числу в существительных аваро-андо-цезских языках способствует более полному раскрытию общих и специфических особенностей категории числа. Сопоставительный анализ связей по числу у существительных близкородственных языков выявляет общие и специфические черты варьирования формы и содержания этой грамматической категории.

4. Описание числовых форм существительных в аваро-андо-цезских языках, представленное по единой схеме, позволяет выделить форманты множественного числа, уточнить способы и условия их функционирования.

5. В результате исследования категории числа в именах существительных в аваро-андо-цезских языках установлены критерии морфологической членимости словоформ, контрастирующие в сопоставляемых языках.

Научная новизна исследования связана с тем, что категория числа на материале аваро-андо-цезских языков в целом описывалась с учетом средств ее выражения, особенно в имени существительном. Соответственно, в данной диссертации помимо анализа тех или иных формальных показателей анализу подвергаются, прежде всего, их содержательные характеристики. В работе также содержатся не только конкретные наблюдения в области грамматики аваро-андо-цезских языков, но и их теоретическое обоснование в той части, которая не получила до настоящего времени достаточного освещения в специальной кавказоведческой литературе. В диссертации категория числа в аваро-андо-цезских языках впервые исследуется с использованием системно-функционального подхода. Здесь впервые изучены семантико-структурный и функциональный аспекты взаимосвязей между категориями числа, класса, определенности/неопределенности и некоторыми другими категориями, раскрываются оппозитивные отношения граммем категории числа; определяются семантические оттенки аффиксов множественности, пути лексикализации и т. д.

Таким образом, работа представляет собой первый опыт комплексного исследования категории числа в именах существительных в аваро-андо-цезских языках с точки зрения ее морфологического статуса, функциональных особенностей, межкатегориальных связей и др.

Теоретическая значимость диссертации определяется, прежде всего, ее вкладом в теорию грамматики аваро-андо-цезских языков, в методическом аппарате которой уточнено и определено место одной из центральных словоизменительных категорий, буквально пронизывающей весь состав частей речи, что в свою очередь, может иметь выход и в дагестанскую грамматическую традицию в целом. Выделение отдельных компонентов семантической структуры категории числа и их общая классификация делают возможным использование отдельных результатов исследования и в типологии.

Практическая ценность работы усматривается в том, что многие конкретные положения диссертации могут быть использованы при составлении школьных и вузовских учебников аварского и андо-цезских языков по разделу «Морфология», методических пособий для учителей, справочных материалов для издательских работников, для составления двуязычных грамматических словарей и т. д. Содержащиеся в диссертации материалы и конкретные выводы могут быть использованы в дальнейшем сравнительно-историческом исследовании аваро-андо-цезских языков.

Не все аспекты категории числа равномерно изучены в аваро-андо-цезских языках. Наиболее полно и детально описано формирование множественного числа существительных аварского языка. Характеристика условий появления тех или иных формантов множественного числа реализуется проще, чем характеристика условий, при которых совпадает / не совпадает набор содержательных и формальных показателей данной категории в отдельном слове, в ряду соположенных словоформ, в парадигме числа как грамматической категории в целом.

Как известно, андийскую подгруппу, входящую в аварско-андийско-дидойскую группу дагестанских языков, образуют языки: андийский, ботлихский, годоберинский, чамалинский, багвалинский (или кванадинский), тиндинский, каратинский и ахвахский.

К цезским (дидойским) языкам относятся: цезский (иначе дидойский или цунтинский), хваршинский, гинухский, бежтинский (иначе бежитинский или капучинский) и гунзибский (иначе хунзальский или нахадинский) языки.

В работах ученых по аварскому языку исследовался состав именной основы по категории числа в историческом плане (Ш.И. Михаилов 1972; Г.И. Мадиева 1969; Б.М. Атаев 1985; П.А. Саидова 1985; Я.Г.Сулейманов 1985, М.Д. Хангереев, 2001). Различные аспекты падежной системы, связанные с категорией числа, затронуты такими учеными как A.C. Чикобава [1948], И.И. Церцвадзе [1978], Т. Е. Гудава [1960], М.Е. Алексеев [1988], М.Г. Исаев [1987], П.А. Саидова [1985, 1992]. Особенно интересна характеристика падежной системы аварского языка У.З. Эльдаровой [1972, 1973, 1974], которая выделила несколько подтипов образования косвенной основы.

Ее классификация содержит шесть типов форм с согласным и гласным исходом, посредством морфологического преобразования основы. Внимание ученых привлекают различные аспекты изменения падежных вариантов [Дибиров 1993, Исаев 1987, Микаилов 1987, Саидова 1972, Исаков 1983]. В статье Я.Г. Сулейманова [1985] впервые рассмотрено параллельное формирование ограниченного и неограниченного множества. Г.И. Мадиева и Д.С. Самедов [1988] описывают специфику существительных pluralia tantum. Из последних исследований по проблемам числа отметим диссертации М.Д. Хангереева [2001], П.М Лабазановой [2003], М.Г. Меджидова [2004], P.A. Гусейновой [2006]. Работы интересны тем, что рассматривают число в различных частях речи аварского языка [Лабазанова 2003], словообразование и словоизменение в их отношении к числу в. аварском языке [Хангереев 2001], грамматические и лексико-грамматические средства выражения категории множественности [Меджидов 2004]. Сопоставительный анализ числа в аварском и английском языке проведен Р.А Гусейновой [2006]. Между тем функционально обусловленные связи по числу имен существительных разных языков, их формальные и содержательные характеристики не были еще специальным объектом сопоставительного анализа.

В нашей работе проводится анализ связей по числу в существительных аваро-андо-цезских языках, что позволяет более полно раскрыть общие и специфические особенности категории числа. Сопоставительный анализ связей по числу у существительных близкородственных языков выявляет общие и специфические черты варьирования формы и содержания этой грамматической категории.

Начало изучения морфологического строя аварского языка связано с научной деятельностью А. Шифнера, который кратко осветил и некоторые способы образования форм множественного числа имен в аварском языке [1862]. А. Шифнер [1862] был первым исследователем, занявшийся изучением морфологического строя аварского языка, который кратко осветил и способы образования форм множественного числа в данном языке.

Однако в первой наиболее подробной грамматике аварского языка П.К. Услар [1889: 60-65], где наряду с другими грамматическими аспектами анализирует и способы образования форм множественного числа имен существительных и выделяет следующие суффиксы: -ал, -ял, -ул, -дул, -би, -аби, -и, -л.

П.К. Услар отмечает, что «в аварском языке способность существительного принимать формы множественного числа определяется теми же общими соображениями, как и в других языках, но в некоторых случаях способность эта шире, как, например, можно сказать маххал - «железа» и ролълъал - «пшеницы», с другой стороны: г!еч - «яблоко», най - «пчела» не принимают множественного числа, подобно тому, как у нас - картофель, моль» [1889: 59]. Дальнейшее изучение аварского языка связано с именами таких языковедов, как Л.И. Жирков, A.A. Бокарев, Ш.И. Микаилов, М.-С.Д. Саидов и др.

В 1936 году Л.И. Жирковым был издан «Аварско-русский словарь», в приложении к которому дан краткий грамматический очерк аварского языка. «В аварском языке представляет значительные трудности образование множественного числа имен, где мы имеем многообразную внутреннюю флексию», - пишет он [1924: 89].

Детальное описание категории числа в аварском языке находим в исследовательских работах A.A. Бокарева [1949].

Весомый вклад в исследовании данной проблемы внесли A.C. Чикобава и И.И. Церцвадзе [1962]. Основные способы образования форм множественного числа в аварском языке описаны в работе «Аварский язык». В данном исследовании имеются ценные наблюдения, касающиеся морфемного членения при образовании той или иной формы множественного числа. Так они не включают элемент -й в состав суффикса, рассматривая его в качестве разделительного элемента (ц1а «огонь» - ц1а-й-ал, къо «мост» - къо-й-ал, чу «лошадь» - чу-й-ал, на «пчела» - найал). Исторически суффикс множественного числа -би выделяется, по их мнению, и в формах типа гама «корабль» - гум-и <г- гумби, хъаба «кувшин» - хъу-би хъуб-би. (Категория числа в именах существительных в аваро-андо-цезских языках. Хучбарова Д.М.)

Актуальность темы исследования. Кардинальные социально-экономические и политические преобразования в российском обществе в конце XX столетия, обновление, реформирование всей системы общественных отношений делают актуальным исследование формирования и воспроизводства этнической идентичности малочисленных народов.

Систематическое изучение этнической идентичности малочисленных народов в современной науке только начинается и представляется важным для России на фоне интенсификации этнических процессов. В российском законодательстве признается существование особой категории населения - коренные малочисленные народы, и критериями их выделения являются самоидентификация, особый образ жизни, экономический уклад, этнокультурная самобытность, сохранение связей с территорией предков, малочисленность и недоминирующее положение.

Республика Дагестан - полиэтнический регион, в котором исторически проживает более 30 народов с отличительными языковыми, культурными, социальными чертами, соответственно, в поле зрения многочисленных исследований в современный период оказываются малые по численности этносы, их межнациональные взаимоотношения, этнический статус и самочувствие. Этнические проблемы малочисленных дагестанских народов остро обозначились в постсоветский период, когда трансформация российского общества привела к возникновению национальных движений, обозначавших проблему самоопределения и законодательного закрепления особого статуса малочисленных этносов. Исследователи отмечают, что «в конце XX - начале XXI вв. интерес к истории своего народа, его культурным ценностям и традициям пробудился у всех народов Дагестана. Однако в каждой эпохе наблюдается искусственная консолидация малочисленных этносов вокруг многочисленных народов. Они могут исчезнуть как этносы, если государство не примет меры по сохранению этого уникального звена этнографической цепи».

Постановка вопроса об изучении проблем малочисленных народов республики, обращение в диссертационном исследовании к этнической идентичности андо-цезских народов определяется рядом следующих факторов: 1) в России принят Закон РФ «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации», на основе которого государством признается существование малых по численности народов. В настоящее время андо-цезские этносы требуют определения их правового, этнического статуса и юридического закрепления особого статуса как коренных, малочисленных народов в рамках республики; 2) активация проблем сохранения национального языка, этнокультуры, традиций, обычаев, возрождение этнической самобытности сопровождаются обострением и кризисом этнической идентичности; 3) длительность совместного проживания в полиэтническом и поликультурном пространстве способствует формированию особых форм межнациональных взаимодействий и этнокультурных взаимовлияний, возрастает необходимость формирования принципов толерантности в современном обществе; 4) исследованиям, посвященным андо-цезским народам, характерно преобладание этнографического и историко-культурологического подходов.

Возрастание социально-экономических и культурных трансформаций в современном российском обществе, сохранение угрозы исчезновения специфических черт национальной, традиционной культуры малочисленных народов Республики Дагестан (РД), отсутствие фундаментальных социологических исследований в области осмысления данной проблематики актуализируют проблему социологического исследования этнической идентичности малочисленных этносов Дагестана, в частности андо-цезских народов, что и определило выбор темы диссертационной работы.

Степень научной разработанности темы. В современной западной и российской науке существует большое количество работ, посвященных проблеме социальной, государственно-гражданской и этнической идентичности. Достаточно полно проанализированы проблемы социальной идентичности, формирования, конструирования и воспроизводства коллективной идентичности.

Этносоциологическое исследование этнической идентичности, культурно-исторические тенденции формирования этнической идентичности, соотношение государственно-гражданской и этнической идентичности, динамика этнической идентичности в реформирующемся обществе прослеживаются в трудах А.Р. Ак-лаева, Ю.Г. Волкова, М.К. Горшкова, JI.M. Дробижевой, А.Г. Здравомыслова, И.С. Кона, В.В. Коротеевой, H.H. Корж, Н.М. Лебедевой, Б.Ф. Поршнева, C.B. Рыжовой, Г.У. Солдатовой, Т.Г. Стефаненко, Э.Т. Тадевосяна, М.Ф. Черныш, В.А. Ядова и др. Для работ этих авторов характерно рассмотрение этнической идентичности как сложного социально-психологического и культурного явления.

Разработка методологии и методики изучения типов этнической идентичности, этнических стереотипов осуществлена Т.С. Барановой, E.H. Даниловой, О.Н. Дудченко, JIM. Дробиже-вой, С.Г. Климовой, Т.З. Козловой, A.B. Мытиль, Г.У. Солдатовой, Н.Г. Скворцовым, З.В. Сикевич. Н.М. Лебедевой исследована взаимосвязь этнической идентичности и этнической толерантности.

Западные и российские исследователи рассматривают проблему этнической идентичности в рамках различных теоретических концепций и методологических подходов. Так, Ю.В. Бром-лей, К. Гирц, П. ван ден Берге, H. Гумилев исследуют этническую идентичность в русле примордиализма, как обладающую объективными основаниями (язык, традиции, территория, религия и т. д.); в рамках инструменталистской парадигмы этническая идентичность рассмотрена Ф. Бартом, М. Бэнксом, М. Бэнтоном, Дж. Де Боссом, Н. Глейзером, Дж. Нейгелом, С. Олзаком, Д. Мойниханом, которые считают этническую идентичность социальной конструкцией, не имеющей культурных корней, и определяющим свойством этнической группы «этнический интерес». Конструктивистского направления придерживаются Б. Андерсон, П. Бурдье, Э. Геллнер, А.Г. Здравомыслов, B.C. Малахов, В.А. Тишков, Э. Хобсбаум, определяя этническую идентичность как «иллюзию», «воображаемые общности», конструкцию, создаваемую политической элитой для достижения определенных целей.

В современной науке обозначилась тенденция интеграции существующих в исследовании этнической идентичности парадигм с целью формирования теории, которая могла бы охватить все стороны данного феномена. Попытка синтеза инструментализма и конструктивизма предпринята Дж. Нейгел; примордиа-лизма и инструментализма Д. Мак-Кэй; оппозиционная модель была предложена Дж. Скоттом; интегральная теория - М.О. Мна-цаканяном; автором концепции «этнического габитуса» на основе теории практики П. Бурдье является Б.Е. Винер.

Как видно из приведенных данных, андо-цезские народы не стали объектом социологических исследований и, преимущественно, изучались в рамках этнографических разработок дагестанскими учеными. Среди тех, кто внес наибольший вклад в развитие данного направления, следует отметить М.А. Агларова, Б.М. Алимову, Г.А. Гаджиева, Д.М. Магомедова, С.А. Лугуева, М.К. Мусаеву, М.Ш. Ризаханову . Исследуя андо-цезские народы в рамках этнографии, дагестанские ученые акцент в основном делают на специфике их материальной и духовной культуры, в то время как про-

М., 2002; Бахтин Н.Б. Коренное население Крайнего Севера Российской Федерации. СПб., 1993; Здравомыслов А.Г. Меньшинство и большинство: проблема взаимопонимания // Расы и народы. Выпуск 24. М., 1998; Кряжков В.А. Права коренных малочисленных народов России (подходы и урегулирование) // Homo Juridicus / Отв. ред. Н.И. Новикова, А.Г. Осипов. М., 1997; Куропятник М.С. От стигмы к самоутверждению: понятие «коренной народ» в современном дискурсе // Журнал социологии и социальной антропологии. СПб., 2002. T. V. № 1; Куропятник М.С., Куропятник А.И. Саамы: современные тенденции этносоциального и правового развития // Журнал социологии и социальной антропологии. СПб., 1999. T. II. № 4; Соколова З.П. Перспективы социально-экономического и культурного развития коренных малочисленных народов Севера (концепция развития) // Расы и народы. Выпуск 28. М., 2002; Соколовский C.B. Самоопределение и проблема меньшинств: международно-правовые аспекты // Расы и народы. Выпуск 24. М., 1998; Степанов В.В. Поддержка языкового разнообразия в Российской Федерации // Этнографическое обозрение. 2010. № 4; Тишков В.А. Меньшинства в постсоветском контексте // Расы и народы. Выпуск 24. М., 1998; Четко C.B. Этнические меньшинства и национальная политика Российской Федерации // Расы и народы. Выпуск 24. М., 1998; Ямское А.Н. Права малочисленных народов российского Севера на территории традиционного природопользования: владение или пользование // Обычное право и правовой плюрализм / Отв. ред. Н.И. Новикова, В.А. Тишков. М., 1999.

Алимова Б.М., Магомедов Д.М. Ботлихцы в XIX - нач. XX вв. Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 1993; Алимова Б.М., Лугуев С.А. Годоберинцы: историко-этнографическое исследование. XIX - нач. XX вв. Махачкала, 1997; Агларов М.А. Андийцы. Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2002; Гаджиев Г.А. Багулалы. XIX - начало XX вв.: Историко-этнографическое исследование // РФ ИИАЭ. Ф. 3. Оп. 3. Д. 756; Он же. Чамалалы. XIX - начало XX вв.: Историко-этнографическое исследование // РФ ИИАЭ. Ф. 3. Оп. 3. Д. 756; Лугуев С.А., Магомедов Д.М. Бежтинцы (капучинцы, хьванал). XIX - начало XX вв.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 1994; Лугуев С.А., Магомедов Д.М. Дидойцы (цезы). Историко-этнографическое исследование (XIX - начало XX вв.). Махачкала, 2000; Лугуев С.А. Ахвахцы (XIX - начало XX вв.): Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2008; Лугуев С.А., Магомедов Д.М. Каралал (каратинцы). Историко-этнографическое исследование (XIX - начало XX вв.). Махачкала, 2009; Мусаева М.К. Хваршины. XIX - начало XX вв.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 1995; Ризаханова М.Ш. М.Ш. Гунзибцы. Историко-этнографическое исследование (XIX - начало XX вв.). Махачкала, 2001; Она же. Генухцы. XIX - начало XX вв.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2006.

блемы этнической идентичности остаются за пределами их научного внимания.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что в контексте теоретической концептуализации проблема этнической идентичности получила достаточно серьезную научную разработку в российской и зарубежной науке. Однако в настоящее время отсутствуют специальные социологические исследования, посвященные процессам конструирования, воспроизводства, трансформации этнической идентичности андо-цезских народов, что и определяет предметное поле, цель и задачи данной диссертационной работы.

Цель диссертационного исследования состоит в получении нового социологического знания об этнической идентичности андо-цезских народов и их стратегиях межэтнического поведения в условиях трансформации российского общества и межэтнических отношений.

В соответствии с поставленной целью необходимо решить следующие исследовательские задачи:

- рассмотреть основные теоретические и методологические подходы, сложившиеся в современной западной и российской науке, в изучении этнической идентичности;

- разработать новый методологический конструкт социологического исследования этнической идентичности;

- охарактеризовать межэтнические взаимоотношения в современном дагестанском обществе и их влияние на развитие этнической идентичности андо-цезских народов;

- выявить исторические и социокультурные факторы трансформации этнической идентичности и правовой статус андо-цезских народов;

- охарактеризовать систему расселения андо-цезских народов и ее отражение на формирование этнической идентичности;

- определить место этнической идентичности андо-цезских народов в структуре социальной идентичности на основе типологического анализа;

- выявить роль национального языка в воспроизводстве этнической идентичности, этноязыковые процессы и языковое поведение андо-цезских народов;

- определить этнокультурные компоненты воспроизводства этнической идентичности;

- установить место этнических коннотаций в структуре этнической идентичности и их влияние на формирование этнической идентичности андо-цезских народов;

- охарактеризовать стратегии межэтнического поведения андо-цезских народов в условиях межэтнических противоречий и конфликтов.

Объект исследования - андо-цезские народы Республики Дагестан.

Предметом исследования выступает формирование и воспроизводство этнической идентичности андо-цезских народов как фактора влияния на стратегии межэтнического поведения этих народов в условиях межэтнической напряженности и конфликтности.

Гипотеза диссертационного исследования состоит в том, что основные тенденции трансформации этнической идентичности андо-цезских народов в настоящее время заключаются в усилении этнической идентичности как механизма противодействия унифицирующим последствиям глобализации и идентификационной мозаичности, связанной с культурным взаимовлиянием. Каждому из типов социальной идентичности характерна различная конфигурация, определяющая, в конечном счете, условия для стабилизации межэтнических отношений в полиэтническом регионе. Этническая идентичность андо-цезских этносов характеризуется многоуровне-востью при актуализированно региональной (общедагестанской) идентичности. Кризис и усиление этнической идентичности интенсифицируют религиозную идентичность андо-цезских народов при жесткой увязанности их друг с другом. Вследствие кризиса этнической идентичности социологический анализ процесса этно-контактирования андо-цезских народов позволит выявить оптимальные стратегии межэтнического поведения малочисленных этносов на примере андо-цезских народов в условиях межэтнической напряженности и конфликтности.

Теоретико-методологическая основа исследования. Работа выполнена в рамках неоклассической метапарадигмы социологического исследования, основанной на синтезе принципов и установок классической и неклассической науки. В диссертационном исследовании основным, необходимым и теоретически обоснованным при анализе этнической идентичности, методологическим подходом является полипарадигмальный подход, сочетающий положения примордиализма, конструктивизма и инструментализма. Применение данного подхода объясняется невозможностью в силу объективных причин выявить соотношение типов социальной идентичности (этнической, локальной, региональной, религиозной, национально-гражданской), компонентов этнической идентичности в рамках одного теоретического направления.

Также в работе использованы: структурно-функциональный подход, суть которого состоит в понимании личности как активного субъекта действия; системный подход, принимающий во внимание функции и структуры социальной системы в формировании этнической идентичности; гуманистический - рассматривающий социокультурные установки, направленные на формирование принципов толерантности в обществе; символический интеракционизм, провозглашающий важность символов, несущих социальную информацию.

Эмпирическая часть исследования базируется на результатах социологического опроса по изучению этнической идентичности малочисленных дагестанских народов (2010 и 2011 гг.), этноязыковых процессов и языкового поведения андо-цезских народов (2011 г.), проведенного автором в районах их компактного проживания: Ахвахском (сс. Карата, Тадмагитль), Ботлихском (сс. Бот-лих, Гагатли, Верхнее Годобери), Хасавюртовском (с. Муцаул), Цумадинском (сс. Верхнее Гаквари, Тинди, Хонох, Хварши, Тинди, Хуштада), Цунтинском (сс. Кидеро, Гутатли Генух, Зехида), Чаро-динском (с. Арчиб) районах, на Бежтинском участке (сс. Бежта, Гунзиб), г. Хасавюрт.

1. Социологический опрос по изучению этнической идентичности малочисленных народов Республики Дагестан (2010 и 2011 гг.) проведен методом «снежного кома». Целью является выявление этноинтегрирующих и этнодифференцирующих маркеров этнической идентичности андо-цезских народов; типов социальной идентичности, специфики межэтнического взаимодействия, отра-

жение уровня социально-экономического развития на этническое самочувствие, а также отношение андо-цезских народов к ряду нормативных актов.

2. Социологический опрос по изучению этноязыковых процессов и языкового поведения андо-цезских народов (2011 г.). Опрос проведен в форме интервьюирования с целью установления особенностей этноязыковой ситуации и языкового поведения андо-цезских народов.

Дополнительно в диссертации отражены результаты проведенных автором в разные годы социологических исследований: 1) социологический опрос по изучению этнического (национального) самосознания дагестанских народов (1996-1997 гг.). Опрос проведен в форме интервьюирования; цель опроса - изучение состояния этнического самосознания дагестанских народов, факторов трансформации этнического самосознания; 2) социологический опрос по изучению состояния межэтнической толерантности в Республике Дагестан (2004 г.). Опрос проведен методом «снежного кома»; цель опроса - выявление причин формирования толерантных/интолерантных установок в общественном сознании и поведении дагестанских народов; 3) социологический опрос по изучению межнациональной ситуации в Республике Дагестан (2007 г.). Опрос проведен методом случайного отбора; цель опроса — изучение причин обострения межнациональных отношений в республике; 4) социологический опрос по изучению религиозной ситуации в Республике Дагестан (2008 г.). Опрос проведен методом случайного отбора; цель опроса - изучение религиозной ситуации в республике и ее отражение на межнациональных отношениях; 5) социологический опрос по изучению этноязыковой ситуации в Республике Дагестан (2009 г.). Опрос проведен методом случайного отбора; цель опроса - изучение этноязыковой ситуации в республике, определение статусов национальных языков и русского языка.

В работе дополнительно были использованы результаты опросов Института социологии РАН по изучению национально-гражданской идентичности россиян (1992 г.) и выявлению восприятия россиянами опыта реформирования экономической, социальной и политической жизни общества «Двадцать лет реформ глазами россиян» (2011 г.).

Научная новизна исследования состоит в следующем:

- определены теоретические и методологические подходы, сложившиеся в современной западной и российской науке в изучении этнической идентичности; составлен новый методологический конструкт социологического исследования этнической идентичности на базе полипарадигмального подхода, позволившего исследовать этническую идентичность в рамках применения не противоречащих друг другу основных положений примордиализма, конструктивизма и инструментализма;

- охарактеризованы межэтнические отношения в современном дагестанском обществе и их влияние на формирование позитивной/негативной этнической идентичности андо-цезских народов;

- установлены исторические и социокультурные факторы трансформации этнической идентичности андо-цезских народов; доказано, что сохранению позитивной этнической идентичности способствует исторически сложившийся в республике формат межэтнических взаимоотношений. В качестве основы трансформации этнической идентичности андо-цезов выступает отсутствие законодательно закрепленного этнического статуса, неравный статус андо-цезских народов, по сравнению с другими малочисленными дагестанскими народами, стремление к самоидентификации и обозначению этнического статуса, поддержанию этнических границ и этнокультурной самобытности;

- определено место этнической идентичности андо-цезских народов в структуре социальной идентичности и выявлена иерархия типов социальной идентичности андо-цезских народов;

- доказано, что национальный язык как один из важнейших маркеров этнической идентичности в период глобализационных процессов, выполняет ключевую роль в сохранении этнической общности и воспроизводстве этнической идентичности андо-цезских народов. Установлены особенности этноязыковых процессов и языкового поведения андо-цезских народов;

- определены этнокультурные компоненты воспроизводства этнической идентичности андо-цезских народов (национальный язык, национальные обычаи и традиции, религия, историческая территория, этноним), для которых характерно варьирование в зависимости от ситуации, и установлено, что маркер «религия» занимает доминирующую позицию среди других этнопризнаков;

- установлено место этнических коннотаций в структуре этнической идентичности; выявлены позитивные/негативные автостереотипы андо-цезских этносов и гетеростереотипы аварцев, а также их влияние на формирование и воспроизводство этнической идентичности андо-цезских народов;

- определены в качестве основных в числе стратегий межэтнического поведения андо-цезских народов стратегии этнической избирательности в процессе межнациональной коммуникации, что коррелирует с присущим андо-цезским народам стремлением к этнической самоизоляции с целью сохранения этнокультурной самобытности.

На защиту выносятся следующие положения:

1. Среди множества концепций сложившихся в изучении проблемы этнической идентичности, выделяются три подхода (при-мордиализм, конструктивизм, инструментализм), противостояние которых обусловлено различной интерпретацией функционирования и воспроизводства этнической идентичности в современном российском обществе. Это противостояние преодолевается в рамках полипарадигмального подхода к исследованию этнической идентичности, ориентированного на изучение функционирования этнической идентичности в трехмерном проявлении и выступающего основой методологического конструкта данного диссертационного исследования. Применение основных положений каждой из концепций в рамках полипарадигмального подхода не вступает в противоречие, так как множественность типов идентичности, по сути, обусловливает необходимость применения именно этого подхода к исследованию этнической идентичности, как наиболее приемлемого, позволяющего охватить все стороны этнической идентичности и объяснить этнические процессы, происходящие в полиэтническом обществе, не укладывающиеся в теоретическую схему отдельных современных концептов этнической идентичности. При использовании полипарадигмального подхода изучение этнической макроидентичности предполагает применение положений конструктивизма и инструментализма, этнической мезоидентичности и микроидентичности, положений примордиализма об устойчивости природы этноса и его объективном происхождении.

2. Характер межэтнических взаимоотношений в дагестанском обществе на современном этапе позволяет определить степень толерантности в этом полиэтничном регионе как достаточно высокую, что, однако, не исключает существования в латентной форме интолерантных установок в общественном сознании и поведении андо-цезских народов. Основой этнической толерантности является позитивная этническая идентичность, в то же время выраженность этнической идентичности стимулирует дифференциацию по этническому и религиозному признакам и, соответственно, этническую интолерантность. Для андо-цезских народов характерны толерантные установки к иным народам, а слабо проявляемая интолерантность свидетельствует о весьма выраженной этнической идентичности андо-цезов, хотя моменты нетерпимости являются следствием отсутствия политики интеграции. Усилению интолерантности способствуют идеологические конструкты этнической интеллигенции, в которых наблюдается противопоставление андо-цезских народов аварцам, к которым они причислены, муссирование прошлых обид, опыта национального унижения, лежащих в основе этнической интолерантности.

3. Историческими факторами трансформации этнической идентичности андо-цезских народов являются включение андо-цезских народов в состав аварцев, отказ в материальной компенсации за их принудительное переселение в 1944 г. на территорию репрессированных чеченцев, непризнание их самостоятельными этническими образованиями и неопределенность их этнического статуса в структуре этнической карты республики, «противопоставление» их малочисленным народам лезгинской группы, которые, в отличие от андо-цезских народов, включены в список титульных народов Дагестана, отсутствие политики, направленной на сохранение их этнокультурной самобытности. Государственная политика в отношении малочисленных народов выражается в признании их особого статуса, как коренных малочисленных народов. Закон РФ «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации» интенсифицировал стремление андо-цезских народов к самоидентификации, обозначению культурных границ и определению этнического статуса. Андо-цезские народы демонстрируют стремление повысить свой этнополитический статус («мы самостоятельный народ, со своим языком, культурой, социально-экономическим положением») с ориентацией на получение привилегий «для социально-экономического, культурного развития», необходимость придания им особого статуса в рамках республики, однако это не следует расценивать как яркое противостояние в дагестанском обществе на почве обозначенных проблем.

4. Современная этнополитическая и этнокультурная ситуация в республике способствует функционированию этнической идентичности в рамках единого культурного пространства. Для андо-цезских народов характерны дифференциация по этнической, территориальной, культурно-языковой принадлежности, осознание ими своих исторических корней, внутреннее самоощущение принадлежности к этнической общности, множественность проявления социальной идентичности как этнической (осознание принадлежности к своей этнической группе), локальной (аварцы), региональной (дагестанский народ), религиозной (мусульманская умма). Особенностью воспроизводства этнической идентичности андо-цезских народов является сохранение исторической формы самосознания, проявляющееся в форме поселенческой/«джамаатской» идентичности. Поселенческий уровень социальной идентичности был трансформирован с усилением этнического компонента в обществе, но по-прежнему остается мощным фактором в процессе идентификации андо-цезов. Локальная идентичность как осознание себя представителем аварского народа сохраняется в позициях андо-цезов при выраженности специфики материальной и духовной культуры коренного этноса, проявляющейся в этноинтегрирующих и этнодифференцирующих признаках.

5. Подход к определению статуса национальных языков у ан-до-цезских народов достаточно противоречив. Для сохранения национального языка важны издание на нем газет, журналов, художественной и учебной литературы, а также изменение структурной организации радио- и телевещания. Всякого рода ограничения, которым подвержены названные сферы деятельности, в конечном итоге, определяют неудовлетворительное качество культурного продукта. Тенденция к деградации языков пока, к сожалению, не преодолена. Языковое поведение андо-цезских народов меняется в зависимости от ситуации: в семейно-бытовой сфере, в процессе общения с представителями своего народа статус родного языка остается высоким; статус русского языка, как республикообразующе-го фактора, доминирует на официальном уровне, однако в городской местности русский язык превалирует практически во всех сферах, вызывает озабоченность и обусловливает существование позиции о возможности языковой, а в последующем и этнической ассимиляции. При этом стремление искусственно снизить статус русского языка в дагестанском обществе бесперспективно, так как

русский язык способствует сохранению межнациональной стабильности в республике.

6. Основными элементами воспроизводства этнической идентичности андо-цезских народов являются национальный язык, национальные традиции и обычаи, национальная одежда, жилище, быт, национальная литература и народное творчество, религия, территория, традиционное хозяйство, этнические стереотипы, этноним. В иерархии этнических диакритиков национальный язык доминирует и выполняет важную роль в сохранении этнической общности и воспроизводстве этнической идентичности. Внутриэт-нические связи исследуемых общностей выражены сильно и способствуют сохранению этнической целостности. В ситуации стабильных межнациональных отношений преобладает позитивная этническая идентичность, основанная на объективных культурных различиях, а не на идеологических и политических факторах. Процессы унификации этнокультурных отличий, приобщение к иноэт-нической культуре, обучение не на своем национальном (родном) языке, дополненные слабостью социально-экономического развития, приводят к снижению значимости многих этнических компонентов при повышении статуса иных этноопределителей.

7. На формирование этнических стереотипов (автостереоти-пы/гетеростереотипы) влияет характер межнациональных отношений, от которых зависит направленность и степень позитивности стереотипов. Этническая идентичность достаточно ярко выражена у андо-цезских народов и во многом культурными детерминантами выступают этнические стереотипы типа: быть представителем своего народа - значит быть воспитанным в традициях своей этнокультуры. Этнические стереотипы андо-цезов выражены достаточно спокойно, не окрашены яркими эмоциональными реакциями и носят положительный характер при отсутствии явно выраженных отрицательных гетеростереотипов аварцев. Существование тезиса об ассимиляции андо-цезских народов аварцами способствует формированию в этнических стереотипах заряда негативизма, что

ухудшает межэтническое общение в республике. Реалии свидетельствуют, что андо-цезские народы не ассимилированы, ни один из этносов не утратил свою этнокультурную особенность, национальный язык, не наблюдается подавления их культуры другой этнической группой, с которой они находятся в непосредственном контакте; андо-цезским народам свойственна позитивная оценка инокуль-турного влияния как возможности обогащения их этнокультуры и основы формирования межнациональной стабильности. Вместе с тем сохраняется определенная угроза этнокультурной самобытности андо-цезских народов под влиянием объективных процессов, разворачивающихся в пространстве межэтнического взаимодействия в Республике Дагестан.

8. Андо-цезским народам свойственны достаточно активное включение в межнациональные контакты, ориентированность на все сферы этноконтактов, поиск оптимальной модели адаптации в инонациональном окружении. В сфере этноконтактов особое место занимают межэтнические браки и установки на смешанные браки, которые гораздо сильнее обусловлены влиянием непосредственного межэтнического общения, нежели другие формы этноконтактов. Среди установленных типов этнической идентичности андо-цезских народов (амбивалентная, нормальная, этноиндифферент-ность, этнодоминирующая, этнонигилизм, этноцентричная, этнофа-воритизм) доминирует «нормальная» идентичность, в то время как деструктивные типы этнической идентичности андо-цезских этносов слабо выражены. Превалирование «нормального» типа этнической идентичности определяет стратегии этнического поведения андо-цезских народов, проявляющиеся в готовности к межкультурной и межконфессиональной коммуникации. С другой стороны, андо-цезским народам свойственны такие особенности в стратегии поведения, как гипоидентичность в форме этнической индифферентности и гиперидентичность в виде этноцентризма, усиленное подчеркивание значимости принадлежности к своему народу, попытка «оградить» себя от инокультурного влияния, нежелание поддерживать межэтнические контакты, стремление сохранить этнокультурную самобытность, что способствует сохранению тенденции этнической самоизоляции андо-цезских народов.

Практическая и теоретическая значимость исследования обусловлена важностью рассматриваемой проблемы в контексте современного «возрождения этничности» народов России, особенностями межнационального взаимодействия в полиэтническом регионе. Результаты диссертационного исследования могут найти практическое применение: 1) в деятельности государственных органов власти при решении проблем межэтнических отношений в полиэтническом регионе, разработке национальной политики, механизмов формирования межэтнической и межконфессиональной толерантности в Республике Дагестан; 2) при решении этнических, социально-экономических, культурных, политических проблем малочисленных народов республики; 3) при подготовке общетеоретических и специальных вузовских курсов, учебных пособий по социальной философии, культурологии, социальной психологии, этнологии и этносоциологии.

Во Введении обосновываются выбор темы исследования, ее научная и социальная актуальность, раскрывается степень ее научной разработанности, определяются цель и задачи исследования, указываются объект, предмет, а также гипотеза исследования, формулируются присутствующие в диссертации элементы научной новизны, излагаются тезисы, выносимые на защиту, демонстрируется теоретическая и практическая значимость полученных в процессе исследования результатов, а также степень ее апробированности.

В главе 1 «Этническая идентичность в социологическом дискурсе: теоретико-методологические проблемы исследования» рассматриваются основные теоретические и методологические подходы социологического исследования этнической идентичности; осуществляется полипарадигмальное переосмысление и формируется новый методологический конструкт, в рамках которого определены содержание понятий и категорий, представляющих актуальность для диссертационного исследования.

В параграфе «Теоретические подходы к изучению этнической идентичности» рассматриваются существующие в западной и отечественной науке концепции и подходы к исследованию этничности и этнической идентичности.

Трансформация российского общества затронула не только экономическую базу, но и идеологическую, что обусловило стремление ориентироваться на западные исследования практически во всех сферах. В данном контексте не были обойдены вниманием научные разработки российских исследователей, в частности, под прицелом не только западных, но уже и отечественных ученых оказалась теория этноса Ю.В. Бромлея.

Обострение межэтнических отношений на всем постсоветском пространстве заставило обществоведов заново обратиться к национальной проблематике, причем смена методологических концепций в отечественной этнографии привела к тому, что категории «этиичность» и «этническая идентичность» стали полем дискуссии российских исследователей. Основой послужила статья C.B. Чешко «Человек и этничность», обусловившая рост интереса к этнической идентичности.

Методологические ориентиры в исследовании этничности и этнической идентичности сводятся к трем основным подходам: 1) сторонники примордиализма (Ю.В. Бромлей, П. ван ден Берге, К. Гирц, JI.H. Гумилев) понимают этничность как изначальную характеристику, присущую индивиду как члену реально существующей этнической группы. Основу ее составляет кровное родство, общее происхождение и исконная территория3; 2) инструменталисты (Дж. Де Восс, Н. Глейзер, Д. Мойнихан, А. Петерсон-Ройс) придерживаются позиции о сознательной мобилизации людьми этнических символов для достижения определенных целей, и ключевой в данной концепции является идея «этнического интереса» (Б.Е. Винер); 3) конструктивисты (Б. Андерсон, Ф. Барт, П. Бурдье, Э. Геллнер, Э. Хобсбаум) исходят из того, что «этничность коренится не «в сердцах», а «в головах» индивидов, которые являются членами этнических групп - «воображаемых сообществ» или «социальных конструкций»4. Ф. Барт предложил новую концепцию в понимании этничности, основанную на социальных границах, которые разделяют одну этническую группу от другой5. В отечественной науке конструктивистской парадигмы придерживаются В.А. Тишков, А.Г. Здравомыслов и др.

Огромное значение для понимания природы коллективных форм самосознания имеет положение, что этничность не существует «вне сравнения и вне коммуникации», «только ощущение, что есть «они», порождает желание самоопределиться по отношению к «ним», обособиться от «них» в качестве «мы».

Существование множества теоретических подходов усложняет задачу, по причине отсутствия четкого разграничения данных дефиниций. По мнению автора, этнос - это социальное образование, устойчивое по своей природе, сформировавшееся в процессе исторического развития, характеризирующееся относительной стабильностью и обладающее осознанием единства, самосознанием и наличием целого ряда объективных и субъективных этноинтегри-рующих и этнодифференцирующих маркеров.

В параграфе 1.2 «Этническая идентичность в структуре социальной идентичности: методологический конструкт социологического исследования» рассматриваются существующие в науке подходы к синтезу различных парадигм исследования этнической идентичности, место этнической идентичности в структуре социальной идентичности.

Наличие различных подходов исследования этнической идентичности показывает, что «природа этнического феномена настолько сложна и разнообразна, что постижение ее в рамках одной методологической модели просто невозможно». Современным научным парадигмам в понимании этнической идентичности характерна акцентуация на одном из аспектов, поэтому исследование данных категорий, которые по природе своей многогранные и сложные, не будет объективным, если придерживаться одной методологической концепции, следовательно, синтез существующих научных концепций является более продуктивным.

Трехуровневое проявление этнической идентичности обусловливает применение на микро- и мезоуровнях положений при-мордиализма об устойчивости природы этноса и объективном его происхождении, а также постулат, что предел делимости этноса, при котором сохраняются его свойства, представляет отдельный человек и он является микроэтнической единицей. На макроуровне (локальный, региональный и национально-гражданский) применяются положения конструктивизма об изменчивой природе этнично-сти и инструментализма о мобилизации членов этнических групп на основе этнических «интересов». Дать в рамках полипарадиг-мального подхода определение этнической идентичности, которая вбирала бы в себя основные положения всех трех парадигм, не представляется возможным из-за специфики и особенностей ее проявления в полиэтническом сообществе.

Воплощение и реализация основных, базовых ценностей происходит в процессе отождествления человека с определенным сообществом, соответственно, через приобщение к социальным ролям, стандартам поведения, основанным на их воспроизведении или копировании. Социальной идентичности характерно сравнение с иными группами, причем они могут кардинально отличаться друг от друга по своим характеристикам. Автор рассматривает этническую идентичность как осознание своей принадлежности к определенному этносу на основе объективных и субъективных признаков, позволяющих отличать этнические образования друг от друга, включающее в себя осознание единства происхождения, территории, национального языка, элементов этнокультуры, базирующееся на дихотомии «мы - они» и формирующееся на основе межэтнических коммуникаций.

В главе 2 «Межэтническая ситуация в Республике Дагестан и ее влияние на трансформацию этнической идентичности» рассмотрены состояние межэтнической ситуации в республи-

ке, причины существования толерантных/интолерантных установок в массовом сознании, механизмы разрешения межэтнических коллизий, государственная политика в отношении малочисленных народов, их правовой статус и отношение андо-цезских народов к Закону РФ «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации», факторы трансформации этнической идентичности и меры, направленные на сохранение этнокультурной самобытности андо-цезских народов.

В параграфе «Межнациональное взаимодействие в Республике Дагестан и его последствия для развития этнической идентичности андо-цезских народов» исследуются особенности межэтнического взаимодействия в республике, их отражение на этнической идентичности.

Сложная межэтническая ситуации в республике мобилизовала дагестанские народы на сохранение межнационального согласия и стабильности в обществе, проведение ряда крупных мероприятий (I съезд Конгресса народов Дагестана (1992 г.), Съезд народов Дагестана (1992 г.), которые провозгласили единство и неделимость республики как субъекта Российской Федерации.

Сохранение межэтнической толерантности в республике зависит от «политики дагестанского правительства, учитывающей интересы всех народов республики, независимо от их численности» (43,5 %), «исторических традиций дружбы между дагестанскими народами» (39,1 %), «воспитания интернационализма у всех дагестанских народов» (33,3 %), «религиозной принадлежности, по которой этническая принадлежность не принимается во внимание» (30,7 %). Полиэтничность является потенциальной базой для возникновения межэтнического противостояния и этноконфликтов, но андо-цезские народы оценивают многонациональность Дагестана позитивно — «мы исторически живем мирно и дружно» (70,9 %), поэтому во взаимоотношениях дагестанских народов проявляются две тенденции - «стремление жить раздельно, но в дружбе» (43,5 %) и «стремление объединиться в единую сильную дагестанскую нацию» (40,6 %); доля относящихся негативно к полиэтничности республики («создается почва для возникновения межнациональной напряженности») составляет 14,6 % и 13,3 % предпочитают «жить отдельно друг от друга и заботиться только о своем народе». Вместе с тем при позитивном восприятии к переселению в свой населенный пункт представителей их этнической принадлежности (53,4 %), андо-цезам характерно негативное отношение к совместному проживанию с инонациональной общностью (56,6 %).

Причинами возникновения межнациональной нетерпимости в республике являются: «территориальные споры» (47,9 %), «отсутствие возможности для самобытного развития народов» (26,2 %), «проживание на исторической территории одного народа других народов» (26,1 %) и «непредставленность многих народов республики в структурах государственной власти республики» (24,9 %). Обострению межнациональных и внутриконфессиональных отношений в республике способствуют «распространение не существовавших на территории республики религиозных течений» (58,2 %), «борьба и амбиции духовных лидеров за сферу влияния» (18,9 %) и «деятельность политических партий и лидеров, использующих религиозные чувства населения в своих узкополитических целях» (16,4 %). В республике проявление интолерантности в открытой форме отсутствует, но в латентной форме она дает о себе знать. Политизация проблемы малочисленных этносов в республике привела к тому, что малочисленные дагестанские народы оказались лишенными финансирования из федеральных целевых программ, которое негативно сказывается на их этническом самочувствии.

В параграфе «Трансформация этнической идентичности и правовой статус малочисленных народов Дагестана» выявляются факторы трансформации этнической идентичности, а также проблематика определения правового статуса малочисленных народов.

На трансформацию этнической идентичности андо-цезских народов влияют: 1) факторы дореволюционного периода. В общественном сознании дореволюционной России существовало пренебрежительное отношение к дагестанским народам как к отсталым образованиям, находящимся на низкой стадии социально-экономического и культурного развития, которое искусственно поддерживалось царским правительством; 2) факторы послереволюционного периода. Включение андо-цезов в ходе переписи 1939 г. в состав аварцев и лишение их самостоятельного статуса, принудительное переселение в 1944 г. после репрессии чеченцев на территорию Чечено-Ингушской АССР, разрыв хозяйственно-экономических, культурных и внутриэтнических связей, разрушение традиционного уклада андо-цезских народов трансформировал их этническую идентичность и отрицательно сказались на этническом самочувствии; 3) факторы перестроечного периода. Заметному обострению межэтнической ситуации и росту этнического фактора в республике способствовало принятие Закона РСФСР «О реабилитации репрессированных народов» (1991 г.). На фоне реабилитации проживающих в республике чеченцев-аккинцев андо-цезские народы требуют принятия Закона «О насильственно переселенных народах на территории Российской Федерации» и «восстановления исторической справедливости, возмещения морального и материального вреда и выплаты компенсаций».

Принятие Закона РФ «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации» (1999 г.) активизировало этническую идентичность андо-цезских народов. Однако на практике применение положений данного закона в отношении малочисленных дагестанских народов представляется сложным и сопровождалось неоднозначной оценкой в обществе. Учитывая этническую уникальность Дагестана, по настоянию руководства республики, в него включен пункт, который предоставил право Госсовету РД самому определять, какие народы республики признать малочисленными. На основании Постановления Госсовета РД (от 18.10.2000 г.) коренными малочисленными, соответственно, и титульными народами в республике являются аварцы, агулы, азербайджанцы, даргинцы, кумыки, лакцы, лезгины, ногайцы, русские, табасаранцы, таты, рутульцы, цахуры, чеченцы-аккинцы.

Республиканские органы власти считают, что наделение андо-цезских народов особым статусом коренных малочисленных народов и соответствующими льготами для социально-экономического, этнического, культурного развития неизбежно приведет к межэтническому противостоянию, также неминуем вопрос об их участии в политической структуре Дагестана. Автор констатирует, что андо-цезские народы «не знают о существовании Закона РФ «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации» (38,2 %); отрицательной установки («на практике не реализуются наши права») придерживаются 31,7%; положительно оценивают закон - «в нем зафиксированы наши права» - 23,1 %. Негативная оценка закона преобладает в позициях генухцев (74,7 %), цезов (52,0 %), ахвахцев (39,8 %) и хваршин (38,6 %). По сравнению с другими опрошенными, позитивно оценивают закон о малочисленных народах каратинцы (47,2 %).

Трансформация этнической идентичности андо-цезских народов выражается через требование обозначить и юридически зафиксировать их этнический статус с мотивацией «мы самостоятельный народ, со своим языком, культурой, социально-экономическим положением» (40,6 %), с возможностью получения привилегий «для экономического, культурного, социального развития» (21,3 %) и «решения этнических проблем» (15,6 %). Вместе с тем 17,5 % опрошенных выступают против придания самостоятельности их народу - «нас устраивает то, что мы находятся в составе более крупного народа». Стремление андо-цезов повысить этнический статус своего народа для сохранения и дальнейшего его развития прослеживается в требованиях обозначить особый социально-экономический статус в рамках республики (67,9 %); 23,5 % предпочитают особый статус в составе России.

В главе 3 «Этническая идентичность андо-цезских народов: особенности формирования и типологическая характеристика» исследуются этническая среда андо-цезских народов, проблематика определения андо-цезских народов как этнических единиц и связанные с этим типы социальной идентичности, место этнической идентичности в структуре социальной идентичности, типы этнической идентичности.

В параграфе «Апдо-цезские народы: специфика расселения и этническая среда как факторы влияния на формирование этнической идентичности» излагается положение андо-цезских народов в социокультурном пространстве республики.

Андо-цезские народы являются коренными малочисленными дагестанскими народами и подразделяются на андийскую (андийцы, ахвахцы, багулалы, ботлихцы, годоберинцы, каратинцы, тиндинцы, чамалалы) и дидойскую (бежтины, генухцы, гунзибцы, дидойцы, хваршины) группы. В андо-цезскую группу включены арчинцы, в языковом отношении близкие к лезгинам, но географически соседствующие с аварцами.

Кардинальные преобразования в системе расселения андо-цезов, которые трансформировали их этническую идентичность, произошли в середине прошлого столетия: 1) 40-е годы XX в. - репрессия чеченцев и переселение представителей малочисленных дагестанских народов на территорию Чечено-Ингушской АССР; 2) 50-е годы XX в. - реабилитация чеченцев и обратное возвращение андо-цезских народов в республику. Расселение андо-цезских народов в равнинной части республики привело к усложнению этнической среды (они оказались в ином поликультурном сообществе), а также к интенсификации процессов их урбанизации.

Декларируемый органами республиканской власти тезис, о том, что ведется политика, направленная на поддержание культурно-этнического пространства разделенных народов и повышение статуса малочисленных, реализация принципа равноправного представительства всех этносов в органах государственной власти, не в полной мере соответствует реалиям. Только три малочисленных народа (агулы, рутульцы, цахуры) обрели письменность, соответственно, и обучение на родном языке; они, в отличие от андо-цезских народов, вошли в перечень 14 титульных этносов Дагестана. В постсоветский период андо-цезским народам характерны этническая мобилизация и рост этнической идентичности, хотя внутри андо-цезское этническое образование является гетерогенным, в то время как входящие в состав данного этнического образования этносы демонстрируют сплоченность и солидарность.

В параграфе «Этническая идентичность андо-цезских народов в структуре социальной идентичности: типологическая характеристика» анализируются существующие основные подходы к обозначению андо-цезских народов как этнических единиц (субэтнос/этнос/этнографическая группа), исследованы типы социальной и этнической идентичности.

Изучение типов социальной идентичности андо-цезских народов представляет сложность, обусловленную отсутствием единой точки зрения в определении андо-цезских народов как этнических единиц - этнос/субэтнос/этнографическая группа. Научная неопределенность требует определения статуса андо-цезов как этнической единицы, потому что «спорно определение малых горских народов Дагестана как субэтносов», так как они не занимали такого положения внутри аваро-андо-цезской общины ни в XIX -XX вв., ни ранее (В.О. Бобровников).

Российские исследователи рассматривали андо-цезские народы исключительно в контексте провозглашенной консолидации их вокруг более крупных этносов. Этнографы (Л.И. Лавров, Е.М. Шиллинг) отмечали, что этногенез андо-цезов не завершен, и они вошли в состав аварского народа как субэтносы, которым характерны традиционность, некоторая обособленность, внутриэтни-ческие диалектные отличия в языке. Другие исследователи (А.Г. Агаев, А.Д. Даниялов, З.А. Никольская) усматривали неизбежность формирования у дагестанских народов крупных наций благодаря социалистическим реформам. Андо-цезские народы являются самостоятельными этносами, с присущими этническим образованиям этнопризнаками (самоидентификация, самоназвание, национальный язык, территория, этническое самосознание, специфика материальной и духовной культуры).

Используемый в исследовании полипарадигмальный подход, сочетающий примордиалистское и конструктивистское основания, позволяет выделить официальный тип, включающий в себя определенное политико-государственное образование, и неофициальный тип, связанный с этническими образованиями.

Методологический инструментарий исследования типов этнической идентичности базируется на индикаторах, которые конкретизируют конец фразы «Я такой человек, который...». Доминирующим типом этнической идентичности андо-цезских народов является «нормальная» идентичность как позитивное восприятие своей группы, при наличии положительных толерантных установок в отношении других народов («любит свой народ, уважает язык и культуру других народов» - 63,7 %, «не скрывает своей национальности» - 68,9 %); заметно выражена гиперидентичность в форме этнодоминирующей («на его земле все права пользования природными и социальными ресурсами должны принадлежать только его народу» - 24,2 %) и этноцентричной («предпочитает образ жизни своего народа» - 43,0 %) идентичности; индикатором этноиндиф-ферентности, как формы гипоидентичности, является «готовность иметь дело с представителями любого народа, несмотря на национальные различия» (57,6 %).

Официальными типами являются региональная и государственно-гражданская идентичности. Формирование региональной идентичности связано со становлением государственности Дагестана - образование Дагестанской области (1860 г.) и ДАССР (1921 г.). Автономный статус республики позволял сохранить этниче-

скую самобытность многонационального сообщества, возможности для прогрессивного экономического и культурного развития. Государственно-гражданская идентичность представляет собой тип социальной идентичности, основанный на идентификации личности с обществом и государством.

Андо-цезские народы демонстрируют незначимость государственно-гражданской идентичности (16,9 %), и она заметно уступает региональной, (39,6 %) и локальной (28,1 %) типам социальной идентичности.

Автор констатирует существующее в позициях андо-цезов противостояние между этнической и региональной идентичностью, проявляющееся через суждения: «представители моего народа по характеру немного другие» (46,9 %) и «мы - люди совершенно другого характера» (13,3 %), которые в совокупности доминируют над «точно такие же, как представители других народов Дагестана» (39,4 %), т. е. андо-цезским народам характерно осознанное стремление к самоидентификации через суждение «немного другие».

Локальная идентичность проявляется через обозначение ан-до-цезскими народами этноинтегрирующих с аварцами признаков: «религия» (57,8 %), «общая территория проживания» (41,1 %), «схожесть традиций и обычаев» (37,5 %), «национальные герои» (34,4 %) и «язык» (32,5 %). Этнические границы в значительной степени размыты, личные и социальные контакты строятся в основном над этническими границами. Большую роль играет религиозная принадлежность, которая превалирует над собственно этническими признаками. При этом социальная дистанция между аварцами и андо-цезами выражена слабо, доля идентифицирующих себя как самостоятельный народ среди андо-цезских народов небольшая (6,1 %). В общественном мнении андо-цезских народов в отношении аварцев превалирует позиция «очень близкие» по характеру, темпераменту, образу жизни (44,7 %), которая объясняется нахождением на общей территории, длительными межэтническими связями и взаимосвязью культур; за ней располагаются суждения - «средне близкие» (34,5 %) и «очень далекие» (4,3 %); наибольший показатель разделяющих последнее мнение среди андийцев (10,3 %).

В главе 4 «Воспроизводство этнической идентичности ан-до-цезских народов» рассмотрены основные этноинтегрирующие и этнодифференцирующие маркеры этнической идентичности ан-до-цезских народов, компоненты воспроизводства этнической идентичности, исследуются этноязыковая ситуация в республике и особенности языкового поведения андо-цезских народов.

В параграфе «Роль национального языка в воспроизводстве этнической идентичности андо-цезских народов» рассмотрена функция национального (родного) языка в воспроизводстве этнической идентичности андо-цезов, а так же его место в иерархии этнических признаков.

Наблюдающееся в республике сокращение функций национальных языков практически во всех сферах способствовало тому, что определенная часть этнических групп стала считать русский язык родным, следствием чего явилась борьба за сохранение родного языка. Более того, такая борьба является выражением этнической идентичности и формой ее отстаивания, защиты социальных и экономических интересов народа.

Большое значение для языковой компоненты в структуре этнической идентичности имеет степень владения родным (национальным) языком, а также этническая среда, в которой проходит социализация личности. Андо-цезские народы считают родным «язык своей национальности» (36,2 %), при ярко выраженном билингвизме - «язык моей национальности и аварский язык одновременно» (29,0 %) и «русский язык и язык моей национальности одновременно» (26,5 %). Свободно владеют своим национальным языком 79,4 %; значимость родного языка подтверждается в стремлении андо-цезов «изучать национальный язык» (41,4 %) и большом значении «уметь говорить, писать и читать на родном языке» (48,4 %). Вместе с тем в общественном сознании андо-цезов наблюдается

«размытость» в определении национального языка: для 54,6 % характерна подмена своего родного (национального) языка аварским, что объясняется преподаванием в школе аварского языка как родного, поэтому они заявляют о необходимости создания для их народа письменности с мотивацией: «это право каждого народа» (69,0 %).

Повышению статуса национального языка способствует обучение на нем, и на вопрос: «Как Вы относитесь к тому, чтобы наладить обучение в школе на вашем национальном языке?» андо-цезы настроены положительно - «сохранится национальный язык моего народа» (47,8 %); отрицательную позицию занимают 24,0 % («язык моей национальности не используется нигде, кроме как в разговорной речи»). Желают лучше знать свой родной язык 82,5 %, а снижение роли национальной культуры и языка в современном дагестанском обществе обусловливает необходимость «принимать меры по дальнейшему развитию национального языка и культуры» (54,0 %). Очень важно влияние языка обучения в школе на значимость языкового компонента в структуре этнической идентичности. Статус национального языка повышается или понижается в зависимости от того, ведется на нем обучение или нет. Активизация значимости национального языка прослеживается в ответах на вопрос о языке обучения в школе. Андо-цезские народы изъявляют желание обучать детей в национальных школах с мотивацией «чтобы ребенок лучше владел и знал национальный язык и культуру» (23,3 %); 17,3 % придерживаются позиции, что «в многонациональной республике нет места национальным школам»; на существование национальных школ в республике, если «будут обучать языку межнационального общения и знакомить с мировой культурой», согласны 16,7 %. Мотивацией обучения на русском языке для андо-цезов является его высокий статус («язык межнационального общения» - 51,7 %), но вести обучение «в начальных классах - на аварском языке, в старших классах - на русском языке» предпочитают 25,9 %. В условиях всеохватывающего проникновения русского языка во все сферы жизнедеятельности, при одновременном ослаблении позиций родных языков, даже в бытовой сфере, возникает закономерный и вполне обоснованный вопрос: «Нельзя ли ослабить роль и изменить позиции русского языка в современном дагестанском обществе?», но это недопустимо «хотя бы только потому, что русский язык в Дагестане является республикообразующим языком».

Этноязыковая ситуация в Дагестане сегодня характеризуется как сложная. Еще в середине прошлого столетия в республике развернулась дискуссия о языке обучения в школах. Андо-цезские народы считают, что для сохранения национальных языков необходимо «улучшить обучение родным языкам в школах» (35,9 %) и принять закон о языках народов Дагестана (24,5 %).

Языковое поведение андо-цезских народов, обусловленное характерным им трехъязычием, характеризуется своей спецификой. Позиции родного и русского языков меняются в зависимости от сфер их применения: родной язык и общение на нем в наибольшей степени распространены «в семье» (71,7 %), «в кругу друзей» (54,6 %), «с представителями своей национальности» (56,6 %). Статус русского языка снижается в процессе общения «в семье» (4,8 %) и «с представителями своей национальности» (6,4 %) и повышается «в кругу друзей» (23,3 %), «в государственных заведениях» (39,6 %) и «в учебных заведениях» (49,8 %).

Ценностное отношение к национальному языку можно проследить по тому, какими информативными источниками пользуются респонденты, чтобы удовлетворять интерес к разнообразным сторонам национальной жизнедеятельности и культуры. Литературу чаще всего андо-цезы читают «на языке своей национальности и русском языке» (46,5 %), «только на русском языке» (23,5 %), «только на языке своей национальности» (16,4 %), «на аварском и русском языках» (8,3 %). Языковое поведение андо-цезских народов выражено в суждениях, что им удобнее читать разнообразную литературу «на русском языке» (36,1 %), «на русском и родном языках» (29,9%), «на аварском и русском языках» (18,5 %), «на родном языке» (14,7%). Информативными источниками для них являются: «газеты и журналы, издающиеся на родном языке» (47,2 %); «газеты и журналы, издающиеся на русском языке» (31,7 %); «теле- и радиопередачи на русском языке» (27,1 %); «теле- и радиопередачи на национальном языке» (25,5 %); «художественная литература на национальном языке» (20,5 %); «вообще не получают» (13,1 %) и «художественная литература на русском языке» (11,6%).

В параграфе «Этнокультурные компоненты воспроизводства этнической идентичности андо-цезских народов» рассмотрены символы и основные компоненты воспроизводства этнической идентичности андо-цезских народов.

В качестве основного маркера этнической принадлежности человека андо-цезская группа выделяют «национальный язык» (48,6 %). На уровне обыденного сознания индивиду характерна идентификация по более простым критериям, в частности, по этнической принадлежности родителей: «национальность отца» (47,5 %); «самосознание человека (к какому народу он себя относит)» (30,4 %); «особенности поведения, мышления» (26,2 %). Осознание представителем своего народа предполагает «знание и соблюдение национальных традиций и обычаев своего народа» (48,2 %), «знание национального языка» (28,8 %) и сопричастность «национальной культуре своего народа» (16,1 %).

Для андо-цезских народов в процессе воспроизводства этнической идентичности существенны «религия» (61,3 %), «традиции и обычаи моего народа» (55,4 %), «территория моего населенного пункта» (38,6 %), «исторические памятники моего народа» (18,6%), и заметно снижена роль политических символов (2,5 %). Слабое проявление государственно-гражданской идентичности обусловливает низкий статус политических символов.

Компонентом этнической идентичности является территория, обозначаемая как «историческая территория» и «родная земля». Андо-цезы понимают под исторической территорией своего народа «территорию, на которой жили предки моего народа» (62,9 %), «территорию, на которой в данное время проживают представители моего народа» (14,1 %), «территорию, на которой в данное время проживают представители моего народа с другими народами» (12,1 %). Наличие суждения «территория, на которой имеют право жить только представители моего народа» (9,1 %) свидетельствует о существовании, хотя и относительно в слабой форме, интолерантных установок в общественном сознании андо-цезских народов. Как этнокультурный компонент воспроизводства этнической идентичности «родная земля» выполняет символическую роль.

Анализ религиозной ситуации в российском обществе свидетельствует о тесной связи религиозных и этнических компонентов: «религиозная идентичность сейчас во многом обретает черты культурной идентичности». Корреляция между конфессиональной и национальной принадлежностью исторически присуща дагестанским народам, что прослеживается в позициях андо-цезских народов, которые в качестве этнообъединяющего маркера выделили не собственно этнический признак, а «религию» (67,6 % хваршин, 70,0 % багулалов, 77,0 % андийцев, 86,3 % чамалалов).

Трансформации воспроизводства этнической идентичности способствует инонациональное влияние. Андо-цезские народы демонстрируют противоречивое отношение к инокультурному влиянию. Позитивно оценивая межкультурную коммуникацию, «чужая культура способствует духовному обогащению моего народа» (36,7 %), «знакомство с чужой культурой способствует формированию терпимости между народами» (23,3 %), они не видят угрозы для национальной культуры их народа, так как «из чужих национальных культур, культура моего народа берет только самое лучшее» (22,2 %), одновременно усматривают негативные последствия и угрозу сохранению этнокультурной самобытности: «национальная культура моего народа теряет свою самобытность и неповторимость» и «влияние национальной культуры других народов мешает развитию национальной культуры моего народа» (по 26,1 %).

Возрастание значимости национальной идентичности в процессе формирования осознанности «мы» свидетельствует о существовании межнациональной напряженности, обусловленной, неравномерным доступом этнических образований к социально-экономическим и политическим ресурсам. Соответственно, уровень социально-экономического развития, удовлетворенность своим материальным положением является немаловажным фактором в конструировании позитивной этнической идентичности. Андо-цезы негативно оценивают социально-экономическое положение своего народа, и этническая идентичность, дополненная чувством социальной несправедливости и экономической неудовлетворенностью, является основой развертывания процессов межнациональной конфликтности, заметно увеличивая этническую «мы-идентичность» и подпитывая этноцентристские установки.

В главе 5 «Стратегии межэтнического поведения андо-цезских народов в процессе межнациональной коммуникации и этнической идентификации» проанализированы исторические и современные предпосылки формирования культуры межэтнического общения в полиэтническом регионе, а также взаимовлияние этнической идентичности и этнического поведения представителей андо-цезских народов.

В параграфе «Этнические коннотации в структуре этнической идентичности андо-цезских народов» рассматриваются этнические стереотипы андо-цезских народов и их влияние на формирование позитивной/негативной этнической идентичности.

Исследование этнических стереотипов (автостереотипы и ге-теростереотипы) андо-цезов проведено через группу признаков «Черты характера».

Данные гистограммы демонстрируют превалирование в автостереотипе позитивных суждений над негативными и идентификацию андо-цезов со своей этнической общностью. По всему массиву андо-цезские народы отмечают присущие им положительные автостереотипы. В качестве негативных автостереотипов чаще встречаются «негордые» и «некультурные». Относительно критичны к своей этнической общности опрошенные цезы и гун-зибцы, которые выделили наибольшее количество отрицательных качеств, присущих их народу. Однако доля негативных суждений о своем народе, по сравнению с положительными автостереотипами, незначительна.

Автор отмечает, что полные предрассудков этностереотипы существуют от незнания и непонимания иноэтнической культуры и скорее, являются следствием негативного опыта общения с представителями контактирующих народов. Основным индикатором степени выраженности в различных группах положительных стереотипов являются гетеростереотипы.



Эмпирические данные свидетельствуют, что поддержанию этнической идентичности андо-цезских народов, укреплению благоприятных межэтнических отношений способствуют характерные им положительные этнические стереотипы. Автостереотипы андо-цезских этносов преимущественно позитивные, с малой долей негативных показателей, что является нормой и в целом свидетельствует о наличии «нормальной» идентичности, но не об отсутствии самокритичности. Дистанция между отрицательными автостереотипами и гетеростереотипами аварцев небольшая, что объясняется не столько личными контактами, сколько существованием в общественном сознании и муссированием некоторыми этнолидерами андо-цезских народов тезиса об их насильственном присоединении к аварскому народу.

У репрессированных дагестанских этносов национализм связан с оскорблением национального достоинства, потерянными территориями, стереотипом «наказанных» народов, в то время как принудительно переселенные на их территорию андо-цезские народы считают, что их национальная гордость была не меньше унижена и оскорблена, чем у репрессированных народов, и в отличие от них, которым были выплачены компенсации, проблемы насильственно переселенных народов практически не рассматриваются. Среди этнических ценностей - «обеспечение интересов моего народа во властных структурах» - одна из четко выделяемых опрошенными. Националистические выпады нередко являются реакцией на необъективное освещение их этнического положения и статуса.

В параграфе «Стратегии межэтнического поведения андо-цезских народов в условиях межэтнических противоречий и конфликтов» анализируются особенности межэтнической коммуникации, сферы этноконтактирования андо-цезских народов, существующие в данной области предпочтение/избегание этноконтактов, а также особенности проявления межличностного общения.

Уровень положительных и отрицательных установок в поведении андо-цезов определяется предпочтением позитивного общения, стремлением дружить, поддерживать добрососедские отношения «со всеми народами» (21,1 %), но при этом конкретизировали: «с аварцами» (16,1 %), «с андийцами» (4,1 %) и «с даргинцами» (3,6 %); у 19,8 % опрошенных нет народов, с которыми они избегают этноконтактирования. Вместе с тем опрошенные отмечают, что им неприятно общаться, дружить, поддерживать добрососедские отношения с арчинцами (6,3 %), дидойцами (5,4 %), андийцами (3,6 %), лезгинами (2,8 %), русскими (1,9 %), кумыками (1,4 %), чеченцами (1,2 %) и бежтинами (1,1 %). Если бы андо-цезские народы оказались вдали от своего этноса, они предпочли бы жить с «андийцами» (3,4 %), «со всеми» (4,7 %), «ботлихцами» (5,9 %) и «аварцами» (7,4 %); небольшая доля андо-цезов избегает совместного проживания с хваршинами (3,5 %), цезами (2,9 %), андийцами (2,8 %) и бежтинами (1,2 %). В основном для исследуемых этносов характерно толерантное восприятие иного этнического образования, и удельный вес противопоставляющих себя другим народам в андо-цезской группе небольшой.

Методической основой измерения межнациональных установок явилась шкала социальной дистанции Богардуса, которая включает 7 позиций, позволяющих выявить психологическую готовность и ориентированность андо-цезских народов к сближению/отторжению представителей инонациональной общности, независимо от их личностных характеристик. У андо-цезов отсутствуют явно выраженные этнические барьеры, и они толерантно ориентированы на принятие представителя иной этнической принадлежности в качестве «гражданина республики» (82,7 %), «коллеги по работе» (82,1 %), «партнера в совместном деле» (76,2 %), «соседом по дому, квартире» (74,5 %), при этом несколько снижается их позиция в отношении принятия «непосредственным начальником» (54,6 %), в качестве супруга (-и) своих детей (52,3 %), своей (-го) супруги (-а) (48,1 %).

Автор отмечает, что одной из самых сложных сфер взаимодействия этносов являются межэтнические браки, изучение и ана-

лиз которых позволяет выявить традиционную брачную структуру андо-цезских народов и механизм разрушения/сохранения этнической границы. В целом андо-цезские народы относятся позитивно к смешанным бракам: «национальность в браке не имеет значения, если муж (жена) соблюдает обычаи моего народа» (30,2 %), «предпочел бы человека своей национальности, но возражать не стал бы» (26,1 %) и «межнациональный брак способствует укреплению терпимости между народами» (14,6 %). Считают «брак нежелательным» 21,5 %. Механизм формирования определенного отношения к межэтническим бракам носит в обществе более противоречивый характер, нежели это показывают этносоциологические исследования. Традиция заключать браки в пределах своей этнической общности является «стабилизатором этноса», механизмом, обеспечивающим воспроизводство не только тех или иных культурных особенностей, но, прежде всего, этнической идентичности, ощущения психологической связи со своим народом. В поведении андо-цезских народов наблюдаются различия в установках на совместный труд, совместное проживание и т. д. с представителями других национальностей. Дистанция, разделяющая восприятие респондентами производственной и брачной сфер отличается: так, если, по преимуществу, они готовы работать в многонациональном коллективе, то не принимают национально-смешанную семью.

В стратегии поведения андо-цезских народов проявляется частотность общения - от «контактирую редко» (30,8 %) до «контактирую постоянно» (31,5 %). Нахождение андо-цезов в моноэтнической среде ограничивает межнациональное общение в силу объективных обстоятельств. Но жесткое игнорирование межэтнического общения нехарактерно не только андо-цезской группе, но и остальным дагестанским народам. Андо-цезы демонстрируют стремление поддерживать межэтническое общение, причем позитивного характера, поэтому «контактируют с удовольствием» (44,3 %); при этом в поведении андо-цезских народов проявляется тенденция к самоизоляции - «контактируют в случае необходимости» (41,8 %), «стараются избегать этиокоитактов» (10,5 %), «при общении испытывают напряжение, дискомфорт» (1,8 %). Существующее в позициях андо-цезских народов нежелание поддерживать межэтнические контакты свидетельствует о некоторой их психологической изолированности, диктуемой, видимо, желанием сохранить свой этнический облик, страхом подавления своей национальной культуры иными этнокультурами. В стратегии поведения андо-цезских народов проявляется наличие и ориентированность на этноконтакты, при актуализировании исторической памяти, высокой оценке исторического наследия, проявляющихся через празднование своих национальных праздников, стремление сохранить их в процессе адаптации. Поведение андо-цезских народов демонстрирует позитивные межэтнические установки, стремление к межэтнической коммуникации при сохранении позитивной этнической идентичности. Вместе с тем в их поведении проявляется гиперидентичность, усиленное подчеркивание значимости принадлежности к своему народу, попытка «оградить» себя от инокуль-турного влияния.

В Заключении подводятся основные итоги работы, делаются общие выводы, намечаются перспективы дальнейшего исследования данной проблемы и пути ее разрешения на современном этапе развития российского общества и его этносоциальной сферы. (Этническая идентичность и стратегии межэтнического поведения андо-цезских народов Дагестана. Шахбанова М.М.).

Компания Е-Транс оказывает услуги по переводу и заверению любых личных документов, например, как:

  • перевести аттестат с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод аттестата с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести приложение к аттестату с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод приложения к аттестату с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести диплом с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод диплома с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести приложение к диплому с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод приложения к диплому с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести доверенность с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод доверенности с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести паспорт с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод паспорта с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести заграничный паспорт с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод заграничного паспорта с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести права с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод прав с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести водительское удостоверение с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод водительского удостоверения с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести экзаменационную карту водителя с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод экзаменационной карты водителя с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести приглашение на выезд за рубеж с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод приглашения на выезд за рубеж с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести согласие с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод согласия с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство о рождении с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства о рождении с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести вкладыш к свидетельству о рождении с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод вкладыша к свидетельству о рождении с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство о браке с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства о браке с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство о перемене имени с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства о перемене имени с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство о разводе с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства о разводе с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство о смерти с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства о смерти с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство ИНН с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства ИНН с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство ОГРН с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства ОГРН с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести выписку ЕГРЮЛ с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод выписки ЕГРЮЛ с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • нотариальный перевод устава, заявления в ИФНС с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод устава, заявлений в ИФНС с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести налоговую декларацию с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод налоговой декларации с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство о госрегистрации с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства о госрегистрации с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести свидетельство о праве собственности с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод свидетельства о праве собственности с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести протокол собрания с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод протокола собрания с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести билеты с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод билетов с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести справку с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод справки с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести справку о несудимости с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод справки о несудимости с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести военный билет с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод военного билета с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести трудовую книжку с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод трудовой книжки с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести листок убытия с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод листка убытия с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести листок выбытия с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод листка выбытия с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • перевести командировочные документы с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением; перевод командировочных документов с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением;
  • и нотариальный перевод, перевод с нотариальным заверением с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением других личных и деловых документов.

    Оказываем услуги по заверению переводов у нотариуса, нотариальный перевод документов с иностранных языков. Если Вам нужен нотариальный перевод с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением паспорта, загранпаспорта, нотариальный с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением перевод справки, справки о несудимости, нотариальный перевод с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением диплома, приложения к нему, нотариальный перевод с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением свидетельства о рождении, о браке, о перемене имени, о разводе, о смерти, нотариальный перевод с цезского языка на русский язык или с русского языка на цезский язык с нотариальным заверением удостоверения, мы готовы выполнить такой заказ.

    Нотариальное заверение состоит из перевода, нотариального заверения с учётом госпошлины нотариуса.

    Возможны срочные переводы документов с нотариальным заверением. В этом случае нужно как можно скорее принести его в любой из наших офисов.

    Все переводы выполняются квалифицированными переводчиками, знания языка которых подтверждены дипломами. Переводчики зарегистрированы у нотариусов. Документы, переведённые у нас с нотариальным заверением, являются официальными и действительны во всех государственных учреждениях.

    Нашими клиентами в переводах с цезского языка на русский язык и с русского языка на цезский язык уже стали организации и частные лица из Москвы, Санкт-Петербурга, Новосибирска, Екатеринбурга, Казани и других городов.

    Е-Транс также может предложить Вам специальные виды переводов:

    *  Перевод аудио- и видеоматериалов с цезского языка на русский язык и с русского языка на цезский язык. Подробнее.

    *  Художественные переводы с цезского языка на русский язык и с русского языка на цезский язык. Подробнее.

    *  Технические переводы с цезского языка на русский язык и с русского языка на цезский язык. Подробнее.

    *  Локализация программного обеспечения с цезского языка на русский язык и с русского языка на цезский язык. Подробнее.

    *  Переводы вэб-сайтов с цезского языка на русский язык и с русского языка на цезский язык. Подробнее.

    *  Сложные переводы с цезского языка на русский язык и с русского языка на цезский язык. Подробнее.

    Контакты

    Как заказать?

  •  Сделано в «Академтранс™» в 2004 Copyright © ООО «Е-Транс» 2002—2018